«Гуси-лебеди! Возьмите меня с собой! Унесите в дальние края! За синие моря, за темные леса!» Сбылось: побывал и за морями, и за темными лесами, вернулся, чтобы…
Прилетела синичка, села на перила веранды, затренькала, запрыгала, заглядывая в каждую щелочку.
Ленин открыл глаза, проследил за синицей, нахмурился: клики журавлей, суета синицы затронули в душе что-то жалостливое, бесполезное, сердце забилось неровно, его удары болезненно отдавались в висках. Люди отвлечь не могут, а птицы… или музыка… поди ж ты. И он снова смежил веки, стараясь дышать ровно, ни о чем не думать, чтобы успокоить сердце.
Минуты не тревожимого никем покоя председателю Совнаркома новой России выпадают редко, и мысли его, как бы отпущенные на волю вольную, перескакивают с одного на другое, отыскивая нечто главное, связывающее разрозненные картины в единое целое. Столь неупорядоченная работа мысли случается у Ленина, когда он сталкивается с даром высокохудожественного слова, в котором, однако, обнаруживается слишком много такого, что противоречит его собственным жизненным установкам.
Как было бы хорошо, если бы способности таких писателей, как Аверченко, Бунин, Куприн, направить на пользу революции. А вместо этого — брюзжание на ту же революцию, неприятие советской власти. Даже Горький… талантливейший из них — и тот… Но Горького отдавать нельзя, за него надо бороться, он один стоит десятков политиков, комиссаров, военспецов. Пока Горький на нашей стороне, на нашей стороне Франс, Уэльс, Ролланд и другие. Пусть не за нас, пусть нейтральны — уже хорошо. Потеряв Горького, мы наживем себе сотни влиятельных на Западе врагов, потеряем тысячи друзей, сотни тысяч сочувствующих…
Горький… Человек, некогда призывавший революцию как спасение от мракобесия и косности, дикости и нищеты, сегодня, когда революция свершилась, с ужасом вглядывается в ее окровавленное лицо и готов проклясть большевиков, самых верных и последовательных ее работников… В этом нет ничего удивительного: Горький в революции не участвовал, он был против захвата власти в Питере большевиками, его вполне устраивала власть Морозовых, Рябушинских и им подобных. Он рассчитывал, что Февраль объединит все классы в одно целое, полагая, что объединительной и единственно действенной силой является внедрение культуры в народные массы. Он не понимает, что внедрение культуры невозможно без создания соответствующей материальной базы, а создание этой базы — в свою очередь — невозможно без усилий организованного на социалистических основах государства, в котором власть принадлежит народу. Народу и решать, какая культура ему необходима.
Ленин ждал Горького. Алексей Максимович собирался за границу и должен заехать проститься. Владимир Ильич уже больше года настоятельно советует ему уехать, а он собрался только теперь. И то после того, как Ленин предложил ему воздействовать на некоторые западные круги с целью ускорения помощи голодающим.
Ленин понимал, что и сам Горький давно хочет уехать из России, но для этого ему нужен очень веский предлог, оправдывающий этот шаг в его собственных глазах и в глазах так называемой общественности. И такой предлог Ленин нашел, не слишком рассчитывая на то, что Горький сделает что-то существенное для ускорения поступления продовольственной помощи из-за рубежа. Главное, чтобы Горький уехал, не путался под ногами, не мешал своим заступничеством за всяких псевдоученых и псевдолитераторов, которые спят и видят, как бы свалить советскую власть. А тут еще так называемый «Комитет помощи голодающим Поволжья», в котором Горький играет не последнюю роль. Дело дошло до того, что на заседании Совета труда и обороны Дзержинский, обычно сдержанный, во время своего доклада о положении на транспорте, который читал по бумаге, вдруг обронил на своем чудовищном русско-польском языке:
— Горький опьять ходатайштвует на саботажники, коих Чека сподвергло арестованию и кои, яко он мышлит, не можут ведать, што творят.
Ленин понимал, что этот камушек брошен в его огород: именно он по ходатайству Горького чаще всего беспокоил ВЧК по поводу таких вот арестов. Ничего не поделаешь — Горький такая величина, что игнорировать его опасно: от ходатайств он может перейти к прямому пособничеству противникам советской власти и только на том основании, что эта власть, по его словам, ведет себя безобразнейшим образом, опираясь на воров и примазавшихся к партии карьеристов, что, как ни закрывай глаза, имеет месть быть… И члены СТО (Совета Труда и Обороны) солидарны с Дзержинским: Горький им надоел.
Да и ему, Ленину, признаться, тоже.
Вот и Бонч-Бруевич докладывает, что в «Комитете по оказанию помощи голодающим Поволжья» ругательски ругают советскую власть, что Комитет стал средоточием кадетско-белогвардейских элементов. Куда уж дальше…
