Слава аллаху, что Горький наконец-то уедет. Вдали от России, от всех этих несомненных мерзостей, от которых так сразу не избавишься, и которые, став обыденными, заслонили для Горького главное — Революцию, она, Революция, очистится в его сознании от мерзостей и примет свой изначальный — привлекательный — вид. Такова человеческая психика.
К тому же на Западе он столкнется с озлобленной эмиграцией, потерявшей в своем озлоблении чувство меры и способность рассуждать здраво, — и это тоже окажет на Горького отрезвляющее воздействие. Ибо Горький — писатель и живет эмоциями, а не рассудком.
«Мы, писатели, невменяемые люди», — говаривал он еще на Капри и, похоже, гордился этой своей невменяемостью, которая, как ни крути, есть бегство от действительности. Так что пусть едет.
Жаль Горького. Как, впрочем, и Аверченко. Жаль своих старых товарищей по движению, по партии: Плеханова, Аксельрода, Засулич, людей, несомненно, высокоталантливых, но ставших рабами своего же таланта, возведя его в некий ранг исключительности и непогрешимости.
К сожалению, многие страдают этой интеллигентской болезнью, суть которой есть примитивный индивидуализм, когда собственное «я» становится превыше всего. Даже в Политбюро есть такие люди, и это может дорого обойтись советской власти, если эти люди перегрызутся и кто-то из них когда-нибудь возьмет верх. Впрочем, об этом говорить еще рано: пока удается удерживать индивидуализм тех же Троцкого, Зиновьева, Каменева, Бухарина, Сталина и других в определенных рамках, каждому в общей упряжке выделив свои постромки и следя, чтобы они эти постромки не перепутали. Но удерживать все труднее, да и болезнь мешает весьма.
Да, Горький… Конечно, если ему сказать прямо то, что о нем думаешь, возмущению его не будет предела, и возмущению вполне искреннему, но такая некритичность тоже есть следствие индивидуализма, и не какого-нибудь, а мелкобуржуазного, то есть худшей его разновидности. Только подчинение индивидуального общему, а на данном историческом этапе — задачам мировой революции, только придание строгой и сугубой партийности литературному делу есть лекарство от мелкобуржуазного индивидуализма, который буквально захлестывает общество, особенно — университетскую среду, превратившуюся в рассадник антисоветизма, пошлости и разврата. Горький этого не понимает, многие русские интеллигенты этого не понимают и не хотят понять, так что пусть непонимающие занимаются самокопанием за границей, а не в России, где и без них хватает проблем…
Наконец, лучше посадить или даже расстрелять несколько десятков или сотен «невинных» интеллигентов, чем позволить им снова довести дело до полного разброда и анархии, на плечах которой вернется контрреволюция и погибнут десятки и сотни тысяч рабочих. Жертвуя отдельными фигурами, спасаешь «короля». И это не только в шахматах.
Что касается темной, необразованной массы, то ее можно принудить, и она не посчитает это насилием над личностью. Можно и часть образованной массы привязать к новой власти посредством хотя бы тех же пайков и некоторых льгот, но далеко не всех. А эти, последние, могут быть либо самыми полезными, либо самыми зловредными, и, следовательно, свою судьбу они выбирают себе сами. История же будет судить по результатам, которые предопределены объективным ходом самой же истории…
Осторожно скрипнула дверь, прозвучали почти неслышные шаги, но Ленин не изменил позы, не открыл глаз. Он привык к тому, что постоянно находится в поле зрения нескольких человек: жены и сестры, медиков и охраны, привык к этому без труда, давно научившись отделять свой внутренний мир от мира других, окружив себя стеной, но такой стеной, которая видна лишь ему одному.
Да, мировая революция… Тут что-то не складывается… А казалось — так просто: в одном месте поднимутся, всколыхнутся остальные, пожар распространится на всю планету. Так было в прошлые исторические времена, когда одна общественная формация сменяла другую. Конечно, и тогда не все страны одновременно освобождались то ли от первобытно-общинного, то ли от рабовладельческого строя, то ли от феодализма. И поныне остались еще рудименты старых формаций. Но на каждом этапе процесс ускорялся.
Следовательно…
Так почему же рабочие Запада не поднялись? Только ли потому, что их сдерживают оппортунистические партии двухсполовинного Интернационала? Или народы устали от войны и им теперь не до революций? Нет, здесь нечто другое, а именно ограниченность рамками национального государства, в котором интернационализм не стал естественной потребностью народов, и потому они, изолированные друг от друга, все еще держатся за национальные предрассудки и племенные особенности… Тут, говоря вообще, Бухарин, конечно, прав, призывая разрушать межнациональные барьеры, но он слишком хватает своей революционной левизной, пытаясь втиснуть жизненные коллизии в им самим же придуманные схемы…
