— Да уж, Феликсу Эдмундовичу — это совершенно точно. Он тут вас как-то даже поминал на заседании эстэо.
— Слава богу, что хоть не арестовал… по старой дружбе.
Оба поняли, что разговор принял несколько воинственный характер — такое с ними уже случалось, — и оба замолчали.
Мария Ильинична, воспользовавшись паузой, пригласила их в дом. Рассевшись в мягких и глубоких креслах, Ленин и Горький с минуту молчали, как бы приготовляясь к трудному и долгому разговору, хотя, сколько обоим помнится, долгих разговоров у них ни разу не получалось, а трудных — сколько угодно.
Зашла Надежда Константиновна, жена Ленина, поздоровалась с Горьким, перекинулась с ним несколькими дежурными фразами. Она еще больше располнела, обрюзгла, постарела, лишь выпуклые глаза ее, за которые ее еще в молодости прозвали совой, смотрели все так же внимательно и настороженно, будто пытались поймать посетителя на каких-то тайных желаниях, направленных против Владимира Ильича.
Надежда Константиновна с некоторых пор никому не доверяла. К тому же ей постоянно казалось, что все ведут себя с Лениным так, как если бы он оставался тем же — обычным — подпольщиком и эмигрантом, живущим на птичьих правах, а не Предсовнаркома новой России, обладающим огромной властью.
Мария Ильинична поставила на низенький столик поднос с чаем, домашними булочками и печеньем.
Алексей Максимович достал было из кармана портсигар, повертел его в руках и снова спрятал.
— Да вы курите, курите, Алексей Максимович, — предложил Ленин и добавил по привычке: — А лучше бы вам, батенька мой, бросить сие вредное занятие. — Заметил недовольную складку на лбу Горького и принялся помешивать чай, чуть склонив набок голову.
Женщины вышли, Ленин и Горький остались одни.
— М-мда-а, — протянул Ленин. — Вот такие-то дела, Алексей Максимович… Будете на Капри… Впрочем, наш полпред в Италии Воровский пишет, что Муссолини против вашего обоснования именно на этом острове. Но в принципе не против вашего проживания в Италии — и то слава богу… Кстати, Алексей Максимович, ваш сын уже находится, как мне докладывали, в этой стране. Мне как-то удалось в Москве с ним побеседовать. Он явно не глуп, но ему не хватает образованности…
— Мда, кхм-кхм! Упустил я сына. Упустил. Все как-то… — Горький нахмурился, надвинув лохматые брови на глаза, продолжил оправдываться: — Вот и получилось из Макса нечто неопределенное. Вся надежда на то, что этот Муссолини разрешит мне поселиться на каком-нибудь другом острове, лишь бы подальше от эмигрантских свар. Там я постараюсь повлиять на Макса. Если получится. — И Горький искоса глянул на Ленина, будто не узнавая его: семейных дел тот никогда до этого не касался.
А Ленин в это время думал, говорить Горькому о письме, полученном от Воровского в начале сентября, или промолчать. Решил в чужие семейные дела не лезть: пусть разбираются сами. Тем более что в своем письме полпред Воровский определенную вину за Макса возлагал не только на его отца:
«Дорогой Владимир Ильич! Ну, как Вы хотели, Максим Пешков, сын Горького, здесь. Теперь вопрос, что с ним делать. Для пользы сего юноши надо бы посадить его учиться, но тогда надо просто ассигновать ему некую стипендию на прожитие… Одна заковыка — у Максима завелась жена, которую он вывез из России и довез до Берлина… Так как Вы принимали столь деятельное участие в его высылке в Италию, то переговорите с кем следует и пришлите… распоряжение выдавать Пешкову впредь до нового распоряжения столько-то лир за счет такого-то учреждения (испанского короля, например)».
Ох уж эти отношения между властительными отцами и их детьми, алчными до удовольствий! И как хорошо, что мне в этом смысле никто не мешает.
Пауза, между тем, весьма затянулась: каждый думал о своем, машинально отпивая из чашки глоток за глотком остывший чай.
Алексей Максимович привык впитывать чужую речь, не очень пытаясь ее анализировать, откладывая слова и фразы в долгий ящик памяти. Поэтому молчал, ожидая, когда заговорит Ленин. Именно словом он и привлекал его. А еще каким-то неуловимым несоответствием произносимых в данную минуту слов выражению глаз — настороженных и в то же время горящих прямо-таки фанатичным упрямством. При этом Горькому казалось, что Ленин не импровизирует, а как бы повторяет хорошо выученный урок, но повторяет его чисто механически, в мыслях уходя далеко вперед, что к данной теме не имеет непосредственного отношения.
