М-мда, придется ждать следующего мирового кризиса, который неминуемо приведет к следующей мировой войне. Следовательно, задача соввласти и Коммунистического Интернационала заключается в том, чтобы всемерно ускорять пришествие нового кризиса и связанных с ним последствий. К этому надо готовить рабочий класс, партию, да и сам Коминтерн, постепенно избавляясь от тех элементов, которые могут в решающий момент нанести удар в спину Революции.
Но прежде всего надо сделать Россию привлекательной для трудящихся всего мира, как воплощенную мечту человечества. Реально это воплощение состоится не скоро, следовательно, пропаганда и еще раз пропаганда. В особенности — на заграницу. И усиленная пропаганда тех, пока еще немногих, ростков будущего, которые мы сегодня наблюдаем. Всемирный рабочий класс должен видеть: мы уверены, мы ни минуты не колеблемся в нашем выборе, мы практически подчинили себе стихию народного бунта, остается направить его энергию на социалистическое строительство…
Есть, конечно, первые ростки меняющегося сознания в виде коммунистических субботников, но они слишком слабы, худосочны, могут погибнуть при первом же социальном заморозке. А тут еще распри в ЦК, ЦИКе, Политбюро. Если революция погибнет, то лишь потому, что в стане ее вождей исчезнет единство, кое не столько единомыслие еси, сколько единодействие… Хорошее, кстати, словечко. Надо бы не забыть и вставить в одну из статей…
Да, о чем, бишь, я? О единстве. Единство… На словах с этим согласны все. Сегодня. То есть пока существует угроза советской власти, а точнее — власти определенного слоя людей. А что будет завтра? И не есть ли угроза существованию этого слоя тем стимулом, который цементирует его единство? Если это так, — а это, надо признать, действительно, так, — то — с чисто практической точки зрения — такую угрозу — или ее видимость? — необходимо поддерживать постоянно. Даже сугубо нарочито. Так спокон веку поступали евреи, чтобы сохранить свою особость в окружающей среде. Надо только придать этому делу формально логическое обоснование.
А разве крестьянство не есть и по форме, и по существу угроза существованию соввласти? Разве крестьянство не есть носитель разрушительной мелкобуржуазной психологии, способной оформиться в такую силу, которая станет диктовать свою волю? И — на этом все, конец. И тогда — новые реки крови, новые жертвы. Не лучше ли предотвратить эти жертвы другими жертвами, менее масштабными и более полезными с исторической точки зрения? Важно только вовремя нанести упреждающий удар, лишить деревню «мерзостей деревенской жизни», как говаривал Маркс.
Послышалось далекое урчание автомобиля, потом — голоса, негромкие, сдержанные, среди которых выделялся окающий баритон Горького.
Ленин открыл глаза и увидел Алексея Максимовича, идущего по аллее в сопровождении Марии Ильиничны. Горький шел широким шагом, ссутулившись, твердо опираясь на палку и глядя прямо перед собой, а Мария Ильинична семенила рядом с ним, заглядывая ему в лицо.
Сцена эта почему-то неприятно подействовала на Ленина, будто Горький отнял у него сестру, абсолютно при этом в ней не нуждаясь.
«М-мда, писатель на Руси имеет слишком преувеличенное значение в глазах публики, — привычно подумал Ленин и столь же привычно заключил: — Не использовать это обстоятельство будет большим упущением советской власти».
Он поднял руку и приветственно помахал ею.
Горький, заметив это его движение, замедлил шаг, покивал головой и тоже помахал рукою. Лицо его, однако, оставалось таким же озабоченным, будто он узнал от Марии Ильиничны нечто столь важное, что не позволяло ему расслабиться.
Пока Горький всходил по ступенькам на веранду, еще тверже опираясь на палку, Ленин понял, что его гость действительно болен. Значит, правду ему докладывали, что у Горького кровохарканье и ему необходимо срочное лечение. Что ж, тем лучше, тем лучше — в смысле, нет худа без добра…
— А вы, батенька мой Алексей-свет Максимович, неважнецки выглядите! — воскликнул Ленин, вставая навстречу Горькому. — Я рад, что вы едете, хотя мне вас будет очень не хватать.
Горький снял шляпу, переложил палку в левую руку, протянул широкую ладонь Ленину, и тот, обхватив горьковскую двумя руками, энергично ее затряс, картаво приговаривая:
— Оч-чень хгад, что вы едете! Оч-чень хгад! И здохговье здесь свое губите, и хгаботать вам не дают.
Горький рядом с Лениным выглядел еще выше, согнулся в три погибели, ссутулился, заговорил лающим голосом, сдерживая прорывающийся кашель, заглядывая Ленину в глаза:
— Вы тоже, Владимир Ильич, выглядите неважнецки. А то давайте вместе махнем на Капри. Небось без вас тут больше дров не наломают… Впрочем, знаю, что не поедете, а Горький и тут вам надоел хуже горькой редьки. Уж признайтесь, Владимир Ильич… кха-кха-кха! — закаркал он, отвернув голову в сторону, не сдержав болезненных позывов.
— Да уж признаюсь, Алексей Максимович, если вы так настаиваете, — хохотнул Ленин. — Мне, может быть, и не так, а кое-кому — совершенно верно.
— Дзержинскому, например. А наипаче — товарищу Зиновьеву.
