Горло сдавила невидимая ладонь. Тиль захлебнулся недосказанным, закашлялся, согнувшись над столом. Величество преспокойно пододвинул к себе миску и кивнул старику:
– Вина, пожалуйста. И примите извинения за то, что потревожили так поздно.
– Так вы ж, видать, огонь окорачивали, а не абы какой дурью маялись, – мудро заметил старик. – Мы и не усомнились, что к нам маги пожалуют, это ж не просто так огонь разбушевался, а с ничего. Я слыхал, первыми камни загорелись. Там, на склоне, колодец раньше был, высох давно, но кладка осталась. И вот она-то заполыхала.
Скрывшись ненадолго в проёме, который вёл, видно, на кухню, старик вернулся с тёмным глиняным кувшином. Щедро плеснул вина, поглядел на Тиля – тот откашливался, пытаясь вытолкнуть из саднящего горла невидимые иголки.
– Паренёк, тебе-то, может, вино подогреть? А то расхвораешься, вон как тебя разбирает…
Тиль замахал руками – не хватало ещё, чтоб несчастный дед сейчас получил за то, что с драгоценным Даром короля осмелился заговорить! Величество-то, конечно, морду камнем делает и ничем себя не выдаёт, даже венец в дорогу не нацепил, давит он ему, что ли, но кто знает, что ему в дурную голову стукнет. Руки тут же свело, и Тиль не выдержал, вскинулся хрипло:
– А словами надорвёшься?! Язык к зубам прилип?!
Величество не удостоил его взглядом – только мелькнула в воздухе ненавистная перчатка, выдирая снова воздух из лёгких, а сам он взял кубок, покачал в руке, упёрся в старика своим «помни, с кем говоришь»-взглядом.
– Сударь, этот юноша связан священным обетом дарования. Ему не должно заговаривать с чужими, как и чужим не должно заговаривать с ним.
Старик задумчиво почесал подбородок, пожал плечом.
– Вот оно что. Звиняйте. В этих делах неграмотен. Вино-то вам как, нравится?
– Нравится. Приготовьте комнаты.
Старик ушёл, и минуту в зале, купающемся в душноватом полумраке, царила тишина. Величество таращился на своё вино. Вокруг светильников, свисающих с потолка на длинных цепях, увитых плющом, вились дурные мотыльки. Нижний зал постоялого двора отводился любителям выпить, поесть и перекинуться в карты – три грубых длинных стола, у каждого – по четыре широкие лавки. Одну стену украшали оленьи рога, другую – потёртая волчья шкура. С потолка спускались пучки трав, луковых и чесночных голов. Когда Тиль уже перестал видеть что-то, кроме жёлтых и чёрных пятен, пляшущих под веками, Величество отхлебнул из кубка и сказал:
– Ты согласился стать Даром. Зачем теперь пытаешься меня разозлить?
Горло отпустило, и Тиль устало ударился лбом о поверхность стола, жадно напиваясь воздухом, пропахшим древесиной, специями и чем-то осенним, вползающим через приоткрытые окна. В груди горело и стучало, живот давно закаменел, вытолкнув из себя всё, что только можно было.
Раньше Тиль сказал бы – «так плохо, что лишь бы сдохнуть!», и мать ответила бы: «Не кликай тут», а сестра – «ох, ну что ты!», а мелкий – «а если ты умрёшь, то к нам уже не придёшь?». Или ещё какую дурь. Смешной он, мелкий, вроде уже не коротышка безмозглый, а иногда как ляпнет…
Схватил кубок, осушил залпом, уронив на стол пару капель. Хорошее вино, без кислинки, уже сглотнул, а во рту тепло и пряно. Вытер губы рукавом, капли – им же, ухмыльнулся, когда король поджал вечно недовольные губы.
– Ты вроде не идиот, Величество. Что ж вопросы такие придурошные задаёшь? Согласился, ага. А ты б не согласился, когда тебе две руки протягивают, и в одной – верёвка, которая наутро твою шею схватит, а в другой – ещё горстка дней под этим проклятым небом?
– Нет.
– Чего тебе нет-то?
– Не «горстка дней». Благополучие земель. Благословенная жертва.
– Высшая награда, ага, – подхватил Тиль, падая локтями на стол и устало лохматя вспотевшую голову. Вино ударило разом, точно камнем по затылку ухнули. Качнулся стол, утекли куда-то стены, волчья шкура подняла голову и посмотрела молочными глазами с кровавыми прожилками. Тиль присвистнул, засмеялся, поведал этой дурацкой голове:
– Священная кровь во имя Ташш, чтоб никакое лихо не ступило на земли, что дышат под рукой нашего короля! Как там говорил этот, с бородой, как у козла… «Дашь клятву – и будут вовек чисты твои кровь и совесть». Это он, значит, имел в виду, что мне всё простится, что я нагрешил тут по глупости. Как на рынке, когда тётка с морковью тебе вопит, чтоб ты взял двадцать морковок и ещё мешочек гороха за просто так, без медяков. Вот и тут – помри, а за просто так тебе прощение и благость, нате, не уроните… Ты хоть знаешь, что я такого ужасного сделал, а, король? Знаешь, за что в твоих несчастных землях верёвки на людей надевают?
Волк зевнул. Тиль покрутил головой, нашёл короля, протянул руку – поймать, чтоб не покачивался. Схватил острое плечо, повторил:
– Ну, знаешь? А, знаешь или нет?
