– Не знаю, – сказал Тиль и положил ладонь на грудь ребёнка. Выругался тихо, пощупал ещё – шея, даже тёплая, голова. Поднёс запястье к чужому рту. Ощутил лёгкое, почти призрачное дуновение. – Не умер, – доложил.
– Анка думает, что умер.
– А ты что думаешь?
– Она меня выгонит теперь.
– Анка твоя? Она тебе кто – мамка?
– Не кровная. А так – ну да. Мамка. Вроде того. – Равнодушие дрогнуло, точно глиняный кувшин пошел трещинами.
– «Вроде того», – передразнил Тиль. – Чего выгонит-то?
– Я потому что лихой. Она давно говорила, что я одно горе несу. На той неделе Риска вот умерла.
– Это кто ещё?
– Овца её. Любимая. Я её покормил, меня Тамин попросил. А Анка не разрешала, чтоб я кормил. А я вот покормил. И она и подохла. Анка злилась так.
Скрипнула дверь, кто-то зашаркал тяжело по полу.
Тиль вглядывался в темноту – глаза уже привыкли, и теперь он различал насторожённые, спрятанные под лохматой чёлкой глаза. Совсем сопляк парнишка, может, десяток зим ему, может, чутка больше, но щуплый вон, как гусёнок.
– А с ним что? С братом твоим?
– Не братья мы, – оттуда, от тревожных глаз, дохнуло холодом.
– Сам так думаешь или Анка не разрешает?
– Она. Откуда знаешь?
– Ну, догадался, – фыркнул Тиль. Не дурак, чтоб не догадаться – после всего-то, что там эта дурная вопила с крыльца. – Так что? Чего он у тебя холодный стал, как лягушка, и дрыхнет без задних ног?
– Не знаю, – глухо донеслось в ответ. – Мы хотели сбежать ночью. Туда, где пожар был. Посмотреть. Я ждал, пока Анка уснёт, а он спал. Ну, я его потом будить стал, а он не будится.
Лента обожгла, и Тиль еле-еле сдержал вскрик. Зажёгся огонёк, второй, третий.
Чердак залило тусклым светом – горы тряпья, два тонких матраса, корзина с детскими сокровищами в углу – пуговицы какие-то, стёклышки, кожаные ремешки, да и груши, небось, там же, гниют себе на дне, никто про них не помнит. У мальчишки, лежащего с распахнутыми в потолок неживыми глазами, было беспечное, немного удивленное лицо. Приоткрытый рот, белая, не тронутая солнцем кожа. У второго, забившегося в угол, совсем другое – смуглое, грубоватое, с низко посаженными бровями.
– Спускайтесь, – донеслось снизу.
Величество. Притащился, надо же. Тиль свесился вниз, выдал любимую ухмылку, наткнулся на его взгляд.
– Спусти тело, – велел король.
Ухмылка стаяла вмиг.
– Это тебе не тело. Он живой, дышит вон.
– Да. Пустые дышат. Спусти тело.
Пустые? Тиль, онемев, качнул головой – не в желании поспорить, а в нежелании верить. Ну, допустим, он Пустых не видел никогда так близко, но известно же, они не вот такие – не мальчишки с глупыми лицами. Они серые, высушенные, как громадные изюмины, и вместо глаз у них молоко, вместо дыхания – свист ветра, и сердце у них не шумит. Их берут из тех, кого не жалко, вон из таких, как Тиль. Кого уже или верёвкой на тот свет да пред очи богини, или ещё чем похуже – огнём там или семидневной казнью. И отправляют куда подальше – в шахты или на штольни, где Благословенные земли не отличаются такой уж благословенностью и никакое ритуальное кровопролитие не спасёт от упавшего на голову булыжника. А Пустые – что им. Полбашки размозжит, а они знай себе бродят.
Да только чтоб Пустого сотворить, там сколько этих хренов-то черношмоточных нужно? Толпа целая. Дорогая игрулька, чтоб без надобности, от скуки с нею возиться.
Что он лает-то тут, дурила королевская. Пустые. Тоже мне.
Тиль поднял тело вместе с одеялами, накинутыми на него. Одно клетчатое, мелкое, точно чтоб младенца укутывать. Другое шерстяное, свалявшееся, пропахшее козами, и третье – дурацкое, цвета спелого яблока. Откуда шерсть-то такую тётка взяла, это ж крашеная, стоит, небось, как стадо овец…
Аккуратно спустился, замер. Король снял перчатку, коснулся тонкими пальцами лица мальчишки, прислушался на мгновение. И опустил ему веки. Оглянулся на старика, застывшего в сенях хмурой горой.
– Он не придёт в себя. Ни сегодня, ни завтра, ни послезавтра. Никогда. Его жизнь ушла. Это не ребёнок. Это скорлупа от ореха.
– Знаю. – Старик покачнулся. Стиснутые в кулаки руки подрагивали мелко и отчётливо. – Знаю, король. Видел. Анку увели тётки, её нет. Я сам могу…
– Не нужно.
Одно короткое движение – мягкое, обманчивое, кончиком указательного пальца по детскому горлу, и Тиль почувствовал, как то, что дышало у него в руках, сделалось мёртвым.
Нет.
Его затошнило.
Старик склонил седую голову.
– Благодарю, Ваше Величество. А Нилс?
– Давно должен принадлежать храму. – Король натянул перчатку, обошёл застывшего Тиля, повторил, глядя на чердак: – Спускайся, дитя. В том, что случилось, нет твоей вины. Ты благословлен Ташш, случившееся – расплата женщины, которая утаила твой дар.
– Мы доставим мальчика в храм завтра же утром… – начал старик, но Величество прервал:
– Нет. Мы выезжаем через час. Мальчик отправится с нами.
– Нет! – выкрикнули с чердака, но Величество уже потерял интерес и к чердаку, и к ребёнку, и к старику. Он мазнул непонятным пустым взглядом по мёртвому, дёрнул ртом и зашагал к выходу.
