Вспыхнуло солнце, ударило по лицу наотмашь – не тутошнее, не настоящее, но Тиль скривился, увидел снова – людная Рыночная, тележки, прилавки. Тётка машет пучками зелени, и пахнет сразу и свежестью, и пряностями, и тухлятиной, и немытыми телами, и гарью от коптилен, и где-то цокают копытами лошади. И ведь сказал же Гратке – подожди меня, не ходи, тут дурные все, это тебе не деревня, тут зазеваешься и беду схлопочешь. А она, дура, покивала, а сама…
Тиль вдруг рванул зажатую в пальцах мантию, навис над столом, облизнул ссохшиеся от вина губы, выдохнул в ровное, будто каменное лицо:
– Помешал одному из твоих грёбаных черношмоточников сестру мою лапать, вот что я сделал!
Наклонился ещё ниже, выплюнул дрожащий, кислый, как рвота, смешок:
– Пальцем его не тронул – просто сказал, чтоб отвалил и руки свои у своего туловища держал, а не у чужого! Он глуховат оказался, правда, или туповат, кто тут разберёт, пришлось мне дважды повторить и для доходчивости пинка отвесить, а он рукой махнул – и стражу. А я до того у них бывал, знаешь. Лет в десять. Яблоко гнилое кинул в соседа. Так, поозорничал. А он мстительный оказался, да ещё грамотный, прям настоящую записульку накатал и не поленился в город послать. Так вот, Величество. Так вот. Дважды дурак – мёртвый дурак, да? Так же у нас всё…
– Так, – хлестнуло по щеке, как пощечина. Король молча перехватил его руку, сжал запястье обтянутыми перчаткой пальцами, отвёл в сторону, прижал к столу. – Скажи мне, ставший Даром, кто направил твою руку, когда ты кидал яблоко? Не ты ли?
Тиль попытался вырваться. Не смог. Вино ещё дурманило, укачивало, звенело где-то внутри. Взгляд скользнул в сторону, упал на ползущую от светильника угловатую тень – и тут щёку обожгло настоящей пощёчиной. Короткой и почти не жалящей.
– Я, – рухнул на лавку, вытер намокшие глаза.
Король смотрел прямо и страшно. Так же, как в самых старых храмах смотрит Ташш – Ташш с пустыми глазницами, осыпающаяся каменной шелухой, некрасивая, до дрожи пугающая Ташш.
– Кто велел тебе поднять руку на жреца, именем Ташш дающего жизнь и потому наделённого правом неприкосновенности?
– Никто, – выдохнул Тиль.
– Значит, ты преступил закон дважды и должен был предстать передо мной в День Милости. Я мог бы даровать тебе милость, если бы на то была воля Ташш.
– Воля Ташш? – захлебнулся пьяным хохотом Тиль. – Дурное ты Величество, неужели воля Ташш лежит к тому, чтобы мне повесить верёвку на шею, а уродца, что распустил руки на малолетнюю деревенскую девку, в щёки расцеловать? Да пусть она проглотит меня целиком и костей не выплюнет, если это так!
– Ты поведал о преступлении, совершённом этим посвящённым?
– Что?
Величество наконец отпустил его, выпрямился, отхлебнул из кубка и поднялся.
– Если твои слова не ложь, этот человек предал своё предназначение и тем самым совершил два преступления. Против законов моих земель и перед глазами Ташш. Он должен был увидеть последний закат и умереть, не получив права милости. Иди спать. Мы выезжаем с первым солнцем.
