Лучше бы, конечно, это была собака, потому что отчасти Тиль понимал – он абсолютно, до идиотизма не в состоянии осознавать, что там, в этой беспросветной тюрьме, лежит сама богиня. Принявшая человеческий облик и пришедшая к людям. Да как Ташш вообще стерпела, что её какой-то дурак в короне сюда бросил? Чего ей стоило вообще-то выслушать его и сказать: «Ты хоть знаешь, с кем говоришь?» Или, может, она, как и этот божок-полудурок, не до конца понимала, кто она? Тиль не верил, что полудурок не понимал, но Рада утверждала, что на него иногда «находило», и тогда-то он расцветал своей гнилостной сущностью и говорил прямо и страшно. Может, на богиню тоже «находило», и тогда она начинала, например, ругаться и ронять молнии на головы дураков и потому-то и оказалась здесь.
«Например» – всё, что у Тиля было. Правды не знал никто, поэтому он, протягивая руку, топил робость в воинственном равнодушии. Ему надо вытащить эту девочку отсюда, значит, он это сделает и не будет тратить время на всякие там приветственные поклоны и молитвы…
Или, может, помолиться стоило? Мать бы наверняка сказала, что стоило.
Рука коснулась чего-то горячего и сухого, и пальцы обожгло слабым прерывистым дыханием. Он опустил руку ниже, нащупал узкое плечо, такое же горячее и сухое, не прикрытое ничем. Они ведь не держат её здесь без всего? Чутьё подсказывало: держат. Рада объяснила Тилю, что такое «худшая казнь». Последовательность спуталась, он не помнил теперь, что за чем должно было следовать – голод за жаждой или жажда за голодом, ослепление за глухотой или наоборот.
«Вставай скорее» боролось за право прозвучать с вежливым «пред ликом твоим склоняю голову», с которого начиналось каждое обращение к богине, когда говорили от сердца и с трепетом. И в конце концов, Тиль, сглотнув, сказал:
– Здравствуй. Я тебя заберу.
Может, она уже и не слышала его, может, Тиль был для неё чем-то, что выступило из темноты и сулило ей смерть.
– Не бойся, – пробормотал он, осмелившись просунуть руку под горячие плечи. – Я… Аккуратно.
Она оказалась лёгкой и угловатой. Мелкий – и тот весил больше, Тиль дома таскал братца с натужным показательным кряхтением, чем вызывал у него огромную гордость: это ж надо так вырасти, что старший – и тот уже тебя поднять не в силах! Девочка же весила как будто не больше кроличьей тушки.
Тогда-то, когда нога Тиля ступила на первую невидимую в темноте ступеньку, он вдруг подумал: «Да это же сущий бред. Это, – вторая ступенька, – такая нелепая и безумная идея». Острые лопатки, обтянутые кожей колени, свистящее дыхание. Третья ступенька.
Каковы вообще шансы, что богиня поможет Адо – тому, кто обрёк её
В Священной книге писали, что нет ничего хуже неблагодарности. Кто убил, тот виноват, но кто убил друга, благодетеля или любящего его – тот преступник дважды.
Адо руководствовался своими дурацкими законами, которыми эти земли пытали десятилетиями, каждый месяц выкидывая пред очи Ташш десяток-другой преступников. Что она говорит им, встречая там, в своих землях? «Опусти глаза и пади, ты, что осквернил свои дни на живой земле»?
Или: «Иди сюда», – и целует их в лоб, тех, чьим последним деянием стала кража морковки, или злое слово, или какая ещё угодно глупость?
Она не поможет Адо – и это будет справедливо. Так же справедливо, как справедливо он осудил её.
– Скорее, – раздался голос Родхена, и его сильные руки вынырнули из темноты и бережно, но решительно забрали из рук Тиля его ношу. Послышалось ворчание тяжёлой ткани – видно, Родхен укутал безвольное тело в плащ.
– Ты чего? – шепнули на ухо. Тиль узнал хвастуна с искрами и дёрнул плечом; руки у него, оказывается, дрожали до того, что его потряхивало всего целиком.
Он мог бы спросить: «Что это?» – но пересохшие до противной липкости губы не желали размыкаться, чтобы спрашивать такую глупую вещь. Зловещие стены дыма, пока ещё зыбкие, поднимались с четырёх сторон – гуще на севере и востоке, чуть светлее на западе и юге.
Несколько месяцев назад Тиль зевнул бы и сказал: «У-у, траву жгут какие-то идиоты, да со всех сторон сразу, это надо же! Это сколько же здесь будет вонять?!» Он тогда только слышал о приходе лиха. Про пожары, которые не гасили ни вода, ни песок, упоминали в сказочках, страшных детских стишках и считалочках.
