– Ты ведь здесь их хранишь, да? – Сомин даже не потрудилась изобразить раскаяние. – Все эти твои волшебные штучки.
– Волшебные штучки? – На этот раз Чуну не смог удержаться от смеха. По ее словам казалось, будто он какой-то второсортный фокусник.
– Стоит ли их хранить вот так? – Сомин уставилась на сундук, словно тот смертельно ее оскорбил.
– Я знаю, что делаю.
– Точно? Тогда почему тот токкэби так разъярился прошлой ночью? Ты ведь продал ему что-то плохое? – Сомин покачала головой, и в каждом ее движении сквозило осуждение. – Одно дело – рисковать из-за бизнеса своей жизнью, но как насчет других людей, которым ты причинил боль?
– Хочешь сказать, ты сожалеешь о прошлой ночи? – тихо спросил Чуну.
– О какой части прошлой ночи ты говоришь?
Он закрыл глаза и попытался не обращать внимания на неприятный огонь, который прокатился у него в груди.
– Наверное, мне интересно, жалеешь ли ты о том, что пришла сюда прошлой ночью.
Сомин прикусила губу. Она слишком много размышляла над этим вопросом. Ей было нелегко ответить, хотя Чуну и хотел бы, чтобы все было наоборот.
– Мне жаль, что тебе пришлось сделать то, о чем ты теперь жалеешь. – Чуну оказался не в силах сдержать ледяной холод в голосе.
– Да дай ты мне минуту поразмыслить! – воскликнула она. – Я вообще-то кого-то
– Ты защитила нас от
– Чудовища? – перепросила Сомин, и глаза ее потемнели. – Ты хотел сказать токкэби. Такого же, как и ты.
Чуну покачал головой, но возразить ему было нечем.
– Он бы убил меня. А потом он бы убил и тебя тоже, просто ради забавы.
– Я знаю, – прошептала Сомин. – От этого не легче.
– Тогда почему ты все еще здесь? – спросил Чуну, чувствуя, как его гложет разочарование. – Почему ты осталась на ночь, если так себя чувствуешь?
– Я не знаю, – призналась она, поворачиваясь обратно к сундуку.
– Ты совсем не подумала обо мне. Я не возражал, когда полагал, что мы просто играемся. Но если я действительно вызываю у тебя отвращение, то, возможно, нам следует положить всему этому конец. Что бы это ни было.
«Ты же этого не хочешь
– Может быть, ты прав, – ответила Сомин, стараясь не встречаться с ним взглядом.
«Скажи что-нибудь, черт возьми. Останови ее!» – снова завопил внутренний голос. Но Чуну ничего не сделал. На его глазах Сомин рывком открыла дверь. Неужто она замешкалась? Или просто удивилась, когда прихожую залил яркий солнечный свет? Но, прежде чем он смог найти ответ, она ушла.
Он сжал кулаки. Отчасти для того, чтобы вылить куда-нибудь свое разочарование, а отчасти – чтобы не рвануть за ней. Что он хотел услышать от Сомин? Что она верит ему? Что ради него стоило переступить черту морали? Так все равно будет лучше. Сомин не принадлежит к его миру. Завершить все сейчас – значит сэкономить им обоим время и избежать душевной боли.
Чуну направился обратно на кухню. Он собирался приготовить что-нибудь на завтрак, потом принять душ и смыть все сомнения прочь.
Он успел наполовину поджарить яйцо, прежде чем выбросил его в мусорку и выбежал за Сомин.
Сомин не могла перестать думать о Чуну. О случайных вещах, которые он сказал. О том, как он выглядел, когда наконец заснул. Его лицо было безмятежным, почти невинным.
Но Чуну прав. У них больше не осталось причин видеться друг с другом. Даже если бы Миён жила у него, не ко всем же друзьям Сомин ходит в гости? В конце концов, она дружила с О Чханваном три года и ни разу не переступила порога его дома.
Так будет лучше, сказала она себе, наверное, уже в десятый раз с тех пор, как покинула квартиру Чуну. И она верила в это еще меньше, чем в первый.
Сомин потерла грудь основанием ладони. Казалось, ее туго чем-то связали. Но свободная футболка едва касалась кожи. Сердце все еще глухо колотилось в груди, а дышать было тяжело.
У нее закружилась голова. Наверное, от жары. Только вот жарко ей не было. Она даже не вспотела, как обычно бывало после прогулки от автобусной остановки до здания больницы в середине лета. На самом деле, обхватив себя руками, Сомин поняла, что ей холодно. Мурашки побежали по ее рукам, и она задрожала.
Именно тогда она поняла, что даже для утра понедельника на пустой улице стояла устрашающая тишина. Слышался только глухой стук ее кроссовок о тротуар.
Волосы у нее на затылке встали дыбом.
– Хальмони? – Голос Сомин дрогнул. – Хальмони, это вы? Вы здесь?
Но она уловила запах лакрицы и поняла, что это не хальмони Джихуна еще прежде, чем повернулась и увидела человека, стоящего к ней спиной. Она моргнула.
– Извините? – Сомин неуверенно шагнула вперед. Почему ноги вдруг ослабели? Как будто они боялись приближаться к этому человеку… – Почему вы следуете за мной? Кто вы такой?
