Очередь на воздушные шары была одной из самых длинных, и они непринужденно болтали, пока ждали. Не затрагивая в разговоре ничего слишком серьезного. Не обсуждая призраков, которые плавали по парку. Возможно, они оба понимали, что им нужна передышка. Сомин чувствовала, что Чуну напряжен, но это напряжение медленно спадало по мере того, как очередь двигалась. Она так подстроилась под его настроение, что только теперь поймала себя на мысли, что беспокоится о Чуну. Хочет утешить его. Хочет быть рядом с ним. Она не знала, что делать с этой мыслью, поэтому отмела ее до лучших времен.
Когда они устроились на отведенном им воздушном шаре, Сомин сказала:
– Спасибо тебе за сегодняшний день.
– Рад был помочь, – нежно улыбнулся Чуну.
Сомин нравилась эта улыбка. Она преобразила его лицо. Обычно оно казалось хитрым и насмешливым, но теперь выглядело молодо, даже почти что мило.
– Могу я спросить тебя кое о чем? – заговорила Сомин.
– Если бы я сказал «нет», это бы тебя остановило? – поинтересовался Чуну.
Сомин рассмеялась: он был прав.
– Почему ты всегда ведешь себя так, будто тебе наплевать на всех, кроме себя, если можешь быть таким добрым?
– Одной добротой в жизни ничего не добьешься, – ответил Чуну.
– Это неправда. С добротой ты обретешь дружбу, семью, любовь.
– В моей семье ничего этого не было.
Сомин с любопытством взглянула на него. Ей хотелось узнать побольше о том, каким был Чуну до того, как стал токкэби. Что им двигало. Что превратило его в необычайно сложного человека, который сидел рядом с ней. А еще она впервые слышала, чтобы он первый упомянул о своей семье.
– Ты никогда не говоришь о них. Почему?
– Потому что о них нечего говорить.
Чуну попытался отвернуться, но Сомин остановила его, хотя внутренний голос предупреждал, что лучше оставить его в покое. Очевидно же, что Чуну не хочет говорить об этом. Но она должна была знать. Ей нестерпимо хотелось узнать о нем больше. Сомин наконец признала, что ее чувства к нему вышли из-под ее контроля. Она отчаянно желала узнать хоть что-нибудь о человеке, который проникал в ее сердце.
– Но они вырастили тебя.
– Ну, это было сотни лет назад. С тех пор я многое пережил.
– Я ненавижу, когда ты так делаешь, – фыркнула Сомин.
– Что?
– Используешь против меня свое бессмертие. Ты знаешь, что я не могу ничего возразить, так как понятия не имею, каково быть бессмертным.
– О, неужели я наконец заставил великую Ли Сомин почувствовать, что она не может быть правой во всем?
Ее захлестнула досада.
– Рядом с тобой я постоянно чувствую себя так, будто мы в неравных условиях. Даже когда я
Чуну усмехнулся:
– Потому что я бессмертен?
– И не только. То, как тебя никогда ничего не смущает. И еще то, как ты произносишь мое имя, как будто просто играешься со мной. А я даже не знаю твоей фамилии. Мне как будто чего-то не хватает, когда я на тебя кричу и не могу в споре назвать твое полное имя.
– Меня многое смущает, я просто хорошо притворяюсь. После столетий сделок на черном рынке с ненадежной клиентурой учишься держать свои карты при себе. – Чуну пожал плечами. – И не знаю, что ты там обо мне думаешь, но я не использую фамилию не потому, что так звучит круче.
Сомин думала, что он продолжит, но, не дождавшись, полюбопытствовала:
– Хорошо, тогда почему ты ее не используешь? Шифруешься от своей ненадежной клиентуры?
Чуну покачал головой:
– Нет, просто эта фамилия напоминает о моей семье. А мне не нравится вспоминать о них. Мать была равнодушна ко мне, а отец очень строг. Они особо со мной не церемонились, вероятно, потому что я не был хорошим и прилежным сыном, о котором они мечтали.
Необузданная эмоция, промелькнувшая на его лице, была настолько непривычным зрелищем, что застала Сомин врасплох.
– Извини, – растерялась она.
– Тебе не за что извиняться. Их давно нет. Я уже это пережил.
– Та история, которую ты рассказывал, о мальчике, который разочаровал свою семью, – вспомнила Сомин. – Это был ты?
Молчание Чуну говорило само за себя.
«Отстань от него, – велела себе Сомин. – Не лезь в душу». Но она ничего не могла с собой поделать.
– Если тебя это по-прежнему расстраивает, то, возможно, не стоит больше держать это в себе.
Чуну пожал плечами:
– Я оставил это в прошлом и не собираюсь больше об этом ни думать, ни говорить.
Сомин покачала головой.
– О таких вещах надо уметь говорить. Если ты не можешь, значит, воспоминания все еще причиняют тебе боль, разве нет?
– Чего ты хочешь от меня? – повысил Чуну голос.
Сомин вздрогнула; она никогда не видела, чтобы Чуну выходил из себя. Он всегда был таким уравновешенным, таким сдержанным.
– Ты хочешь, чтобы я открыл тебе душу? Хочешь склеить мое разбитое на осколки сердце, чтобы я понял, что мечтаю стать нормальным парнем, который может влюбиться в нормальную девушку? – Он покачал головой. – Если ты хочешь этого, то впустую тратишь время.
– Что? Нет, я не хочу… В смысле, я не знаю, чего я хочу.
