Жестокие духи полностью

Сомин вспомнила, как однажды Миён ей сказала: «Какой смысл переживать о том, какими мы будем через год? Прямо сейчас мне нужен именно он». Могла ли Сомин сказать, что сейчас ей нужен именно Чуну? Или они обманывали себя, думая, что у них может получиться что-то… что бы это ни было.

– Чего хочешь ты?

Брови Чуну сошлись вместе, как будто этот вопрос поставил его в тупик.

– Что? Не придумал остроумного ответа? – Она не удержалась; сарказм сработал как защитный механизм. Потому что, по правде говоря, она была шокирована. Испугана, что после целого дня, полного мыслей о том, как сильно она хотела быть рядом с Чуну, она непреднамеренно оттолкнула его.

– Я знаю, что мне нравится быть с тобой… – Он мог бы ее этим успокоить, если бы не безмолвное «но», повисшее в конце предложения.

– Но? – продолжила она, несмотря на свой трепет.

– Но еще я знаю, что ты одним своим существованием требуешь от меня быть чем-то большим. Я всегда жил так, как мне заблагорассудится. Я давным-давно пообещал себе, что никогда не изменюсь, чтобы соответствовать чужим ожиданиям. Но, когда я рядом с тобой, мне нужно быть другим. Я не могу понять, хочу ли этого я или мне кажется, что этого хочешь ты.

– Я же сказала, что не знаю, чего я хочу, – прошептала Сомин. Она чувствовала, что от нее что-то ускользает, как песок, просачивающийся сквозь пальцы.

– Но это ложь. – Чуну провел ладонями по ее рукам. Его улыбка была почти грустной, как будто он уже прощался.

Сомин занервничала.

– Я хочу тебе помочь и ничего не могу с собой поделать. Обычно так происходит, когда мне кто-то небезразличен.

Чуну замер, его лицо исказилось.

– Неужели это так плохо? – удивилась она. – Что ты кому-то небезразличен, что о тебе переживают?

– Да, – выдохнул Чуну, и Сомин закрыла глаза, смущенная, что ее так быстро отвергли.

Она попыталась отстраниться, но он сжал руки.

– Это плохо, потому что я этого не заслуживаю, – продолжал Чуну. – Я не заслуживаю тебя. Почему ты всегда отдаешь людям всю себя?

– В отличие от тебя? – заметила Сомин. – Который ничего не отдает людям и пытается убедить себя в том, что сможет жить один, потому что боится изменить в себе хоть что-то?

– Я не боюсь. Я просто знаю, кто и что я, – возразил Чуну. – Мне не следовало начинать это все. Я только разрушу тебя, как разрушаю все, к чему прикасаюсь.

– Что?

Теперь в Сомин разгорелся огонь, гнев на эту затянувшуюся игру Чуну в холодно-горячо. Она отпрянула.

– Разрушишь меня? – возмутилась Сомин. – Я тебе что, какой-то хрупкий маленький цветочек, который можно запросто раздавить в опасных руках токкэби?

Чуну уставился на нее, разинув рот.

– Нет, – пробормотал он. – Я просто имел в виду…

– Мне не нужно слышать, что, по-твоему, ты имел в виду. Ты так долго дразнил меня, гонялся за мной. И теперь, когда я рядом, теперь, когда ты мне небезразличен, ты пытаешься отстраниться, потому что ты возомнил, что знаешь, как для меня будет лучше? Я в состоянии решать за себя сама! Я не слабое, хрупкое создание, которое нуждается в твоей защите.

Чуну покачал головой:

– Я никогда так не думал.

– Ну, похоже, тебе удалось одурачить меня. Знаешь, сколько бы ты ни твердил, что прошлое в прошлом, ты все еще мыслями там. Застрял.

– Кто бы говорил, – огрызнулся Чуну.

– И что это должно означать? – взорвалась Сомин.

– Что за день сегодня?

Сомин не смогла ответить. Нет, она не хотела отвечать.

– Да ладно, я же не слепой. Ты была расстроена этим утром. Сказала, что Джихун забыл, какой сегодня день. А значит, это что-то важное. Ты говоришь, что я застрял в прошлом, но сегодняшний день, похоже, имеет для тебя какое-то значение.

– Сегодня день рождения моего отца, – пробормотала Сомин.

– Ах, – протянул Чуну. – И ты скучаешь по своему доброму папочке.

Его слова разбередили старую рану.

– Ты так говоришь, будто мне нельзя оплакивать его.

– Нет, конечно, можно. Мне жаль, что сегодня такой грустный день. – Но Чуну говорил деревянным голосом, а тело его закостенело.

Сомин невольно застыдилась, что поделилась с ним чем-то настолько личным, хотя его, похоже, это совсем не интересовало.

– Я не просила твоего сочувствия, – огрызнулась Сомин. – И я не заставляла тебя приходить сюда. Я с тобой только потому, что… – Она замолчала и сомкнула губы, но было слишком поздно.

– Ты не хотела быть одна, а я случайно оказался неподалеку. И тебе бы ужасно не хотелось, чтобы нас застукали вместе, верно?

– Неправда! – запротестовала Сомин.

– Если бы я не пришел утром, ты бы искала меня? Ты бы позвонила мне, доверилась бы, попросила побыть с тобой?

– Я не знаю.

Сомин не находила в себе сил посмотреть ему в глаза, потому что он был прав. Она бы никогда не пошла к нему первой. Она бы никогда не доверилась ему и не искала его утешения, но она ошибалась. Именно он ей сегодня и был нужен. Почему она не могла этого сказать? Почему не могла заставить себя произнести эти слова?