Отвечаю на отдельные места Вашего сегодняшнего письма. Словарь Рейфа, дающий «Бату» для «Батыя» по-Французски, увенчан Петербургской Академией. Значит, сие достоверно. Я Вас не буду ни с чем торопить, но пока у меня есть хоть слабая надежда, что жизнь позволит Вам быть моей переводчицей, я никого другого не хочу, во всяком случае, для вещей, нами обоими уже намеченных давно. Когда сможете, тогда и ладно, и да помогают Вам в дальнейшем Боги, а не люди. Вы спрашиваете о порядке Ваших работ надо мной. Когда силы Вам позволят, прошу в первую очередь послать мне, частию уже переведенные Вами, мои последние стихи о России, которые мне хочется послать де Трасу и дать ему этим возможность искупить его погрешность перед Вами и предо мной. Я хотел также послать ему «Где мой дом?» Но если Вам трудно перевести это, я могу перевести сам и дать какому-нибудь Французу исправить ошибки. После стихов о России хорошо бы, к октябрю или в октябре, доставить Фельсу четыре рассказа, о которых я писал. Ничего общего между Фельсом и Жувом нет, хоть они оба работают у Стока. Они заведуют разными отделами и в соприкосновении не находятся. Жув просил книжечку стихов в 64 страницы к февралю или марту 1924-го года. Значит и в смысле сроков враждебной встречи обстоятельств нет никакой. Молчание Жува меня удивляет. Верно, его нет в Париже. Я на днях справлюсь. Хотите ли, чтобы я зашел в редакцию «Европы» и «Европейского Обозрения»?
Читали ли Вы роман Шатобриана «Ля-Бриэр»[667]? Это изумительная вещь. Он мне послал его и написал очаровательное письмо, восхищается нашим детищем, «Солнечными Видениями». Он читал их еще зимой, по наущению Ролляна[668], и пришел в восторг.
Милый друг, до свиданья. Мои шлют приветы.
Ваш
К. Бальмонт.
Париж. 1923.VIII.26.
Дорогая Люси, спасибо большое за присылку перевода стихов. Это было тотчас же отослано в Женеву.
Если Вас не обременит, я очень прошу Вас не отказаться перевести «Где мой дом?». Для первой посылки прозы де Трасу этого очерка будет довольно. А писать о трагедии России иначе мне пока не хочется, да верно и не захочется никогда. Скорей, я просто напишу нечто о Русской психологии, но это не так сразу.
«Где мой дом?» я считаю (и не только я) лучшим моим рассказом. Он мог бы войти и в книжку, которую Вы готовите для Стока, – как вступительный.
Когда я буду говорить с Фельсом (имея рукопись переводов), конечно, исполню Ваше желание относительно вознаграждения.
В словаре Рейфа слова «бочаг» нет. Оно провинциальное. Это – овальный небольшой прудок (природный). Даль дает как определения: «глубокая лужа, колдобина, ямина, омут». Вернее и выразительнее всего здесь «ямина».
Мне очень нравится «la grande vérité des peuples».
Прошу передать наш привет Marcelle Gerar[669]. Это самая милая француженка, какую мне приходилось встречать. В ее глазах бывает огонь, говорящий не об узких улицах города, а о приволье степей.
Все мы приветствуем Вас.
Ваш
К. Бальмонт.
P. S. Мне из последнего присыла больше всего нравятся «Russie» и «Le Gouffre Clair», особенно «Russie»[670].
Париж. 1923. 8 сентября.
Милая Люси, не прогневайтесь на меня, но я немного Вас ослушался: Ваша рукопись настолько разборчива, что я прочел без труда все, переписал в трех экземплярах, и один послал Роберу де Трасу, тщательно сверив его, вместе с Еленою, с Вашей рукописью. Я написал ему, что этот рассказ – пока, единственный для меня возможный ответ на поставленный им вопрос. Написал также Ваш адрес и сообщил, что Вы будете ждать корректуры Ваших переводов.
Мне нравится все в переводе этого рассказа, к которому я очень неравнодушен. Только мне кажется, что слово «manteau» не очень подходит к кафтану крестьянки. Также слова Али: …«какая я в семейном быту» переданы слабо. По-Русски серьезность ее слов и неправильная их литературность невообразимо забавны и трогательны. Также в названиях улиц, кончающихся по-французски на звук «ски», мне больше нравится ставить i, а не игрэк. Так, кажется, уже и принято теперь по отношению к фамилиям, как Достоевский. На Ваше правописание Вашей фамилии, как усвоенное уже Вами, конечно, не может быть никакого посягновения. Если Вы не хотите согласиться со мною, в корректуре Вы исправите по-своему все эти Поварскiя и Николаевскiя.
Рукопись Вашу верну Вам завтра. Сейчас нет у меня большого конверта. Посылаю Вам два стихотворения, «Моя твердыня» и «Остережение»[672]. Мне очень хотелось бы послать перевод «Остережения» Шатобриану, ибо оно родилось из одной его строки. Если бы Вы перевели, я был бы счастлив. А что Вы скажете о «Моей твердыне»? Мне кажется, что это одно из лучших моих последних[673].
Помня Ваши слова обо мне, которыми Вы начинаете Ваше прекрасное предисловие к «Солнечным видениям», я с горечью думаю, что меня упорно замалчивает эмигрантская Русская пресса, тем самым и Французская, и что никто, кроме Вас, не мог бы сказать обо мне веских и настоящих слов. Будут ли они когда-нибудь произнесены Вами? Мой друг!
