Жила-была переводчица полностью

Дорогая Люси, я получил Ваш Высочайший указ и, конечно, чтобы сделать Вам удовольствие, беру на себя, хоть и малые, но несколько смутительные тяготы председательства на вечере Вас и Гребенщикова в «Хамелеоне»[691]. Но так как я никогда в жизни нигде не председательствовал, давайте сделаемте у Вас или у нас генеральную репетицию моей части, дабы не произошло никакого конфуза. Говорить я буду, конечно не то, что в «Majestic» (там я лишь прочту стихи)[692].

Ваш К. Бальмонт.

P. S. Мерсеро пишу сейчас.

Дорогая Люси, вчера у меня был Жалю, – и Елена, а также и я, мы рассказали ему о Фельсе и его непочтенной игре в 3, 6 и 12. Жалю сказал, что Фельс часто бывает «inconsistant»[693], но что это бывает нередко не по его вине, а по вине и по капризу дающего деньги на издание Стока, весьма боящегося убытков, Monsieur, коего фамилия ускользает из моей памяти, – что-то вроде Бульерона[694]. Вы верно догадаетесь, о ком речь. Я подчеркнул, что поступок Фельса со мною – «laid»[695], ибо он поставил меня в ложное положение перед Вами, – опираясь на обещание Фельса, я торопил Вас с срочной работой, когда Вы были больны и были заняты своим собственным делом. Жалю сказал мне, чтобы я не предпринимал никаких шагов, что он увидит сам Фельса, возьмет у него для прочтения рукопись, выяснит, кто виноват в задержке печатания, и соответственно с этим окажет свое влияние. Вид он имел чистосердечный. Я увижу его опять в ближайший четверг.

А когда мы увидимся с Вами для «репетиции» вечера в «Хамелеоне»? У меня разобраны все вечера, кроме 7-го, 9-го и 10-го.

Буду ждать указания, когда увидим Вас у нас или когда приехать мне к Вам[696].

Приветы.

Ваш

К. Бальмонт.

Дорогая Люси,

Ответьте мне, пожалуйста, на два вопроса.

1. Послал ли Вам Робер де Трас экземпляр журнала с рассказом «Где мой дом?» или, послав мне два экземпляра, он этим, косвенно, меня побудил доставить Вам один, что я, конечно, охотно сделаю, если это так.

2. Уплатил ли он Вам что-нибудь за перевод этого рассказа или нет? В этом последнем случае я должен Вам вручить некие монеты. Я получил от него чек на 106 (сто шесть) франков (французских).

На Ваши вопросы отвечаю, наконец, прося простить, что не сделал этого ранее.

1. Какие у меня есть стихи, родственные «Благовестию»? – В той же книге «Зарево зорь»[697], откуда оно взято, есть «Он вращающий колесо». В «Горящих зданиях» целый отдел называется «Индийские Травы». В «Литургии Красоты» указываю на «Три Страны». Если в «Благовестии» Вашему знакомому особенно дорога мысль о перевоплощении и личном бессмертии в перевоплощениях наших, – как именно эта мне дороже всего, – таких стихотворений у меня много в любой почти книге, пожалуй, всего более в «Литургии Красоты», в «Ясени», и в «Белом Зодчем». На отдельные поэмы «Белого Зодчего» я уже указывал Вам весною. Более всего ценю «Камень Четырех Граней» и «Строитель».

2. Как Вагнер, Толстой, и некоторые еще, я скромно полагаю, что каждый большой художник есть самозамкнутый мир, сам себя исчерпывающий, и учеников или последователей в искусстве быть не может. То, что лично сделал в Русской поэзии я, остается моим и лишь во мне. Поэты, которые что-либо из меня взяли, как Блок, Белый, Северянин, некоторые нынешние, тем самым кажутся мне нелюбопытными и производными. И, взяв из меня, они лишь извратили у себя свою напевность, желая отличиться в оригинальности. У Блока – цыганщина, у Белого – сумасшествие, у Северянина – вульгарная пошлость. Из нынешнего поколения наиболее самостоятельными являются Ахматова и Марина Цветаева, обе от меня совершенно независимые. Я их ценю обеих очень. Но Цветаева гораздо сильнее, хотя Ахматову и прославляют больше мулы поэзии, то есть петербургские бессильные стихотворцы. Из самых последних поэтов мне кажутся самыми сильными Кусиков и Есенин. Кусиков при силе изящнее и симфоничнее. Есенин часто умышленно хулиганит. Маяковский – преждевременно устаревшая блудница поэзии. Продавшись большевикам и разменявшись на стихотворные плакаты гнусно-агитаторского характера, он утратил свою силу и сохранил лишь нахальство, которое похоже на бульварные лица и кафешантанные жесты. Совершенно пакостный богохульник Мариенгоф любопытен лишь как психиатрический тип. Есть какие-то еще московские светильники мира, но память моя не удержала их имена[698]. Вообще, кроме Кусикова, они все мне кажутся явлением такого свойства, что, если бы не уважение к Вашему женскому сану, я должен был бы использовать сейчас значительную долю бранного лексикона, который, к сожалению, в нашем мужском уме так же богат, как хорошие словари.

Что Вы и как Вы?

Когда свидимся?

Приветы.

Ваш

К. Бальмонт.