Дорогая Люси, простите, что я до сих пор не ответил Вам о интересующем Вас. Мое новое «Письмо из Парижа»[699], где я говорю о Станиславском и Гребенщикове и подробно излагаю, сколько умею, интересную Вашу речь о Гребенщикове[700], успело уже появиться в «Сегодня», – Рижская газета, – и я рассчитывал показать Вам этот № в истекшую субботу, но Вы не приехали, и я должен был этот единственный экземпляр отдать наиболее заинтересованному, т. е. нашему Сибиряку. Искал для Вас экземпляра на Бульварах, но не нашел. Думаю, что завтра или послезавтра получу заказанные мною №№ из Риги.
В воскресенье в 9 с половиной часов вечера у меня будет Робер де Трас. Пожалуйста, сообщите, чтó ему в точности сказать от Вас. А, может быть, Вы и Марсель соберетесь к нам в этот вечер, то есть в ближайшее воскресенье? Мы были бы так рады. Если можно, не гневайтесь на Швейцарца. Из всех редакторов, с которыми я имел несчастие разговаривать за истекший год, он один со мной учтив, внимателен и даже отменно точен. Мне жаль, что он странно неточен с Вами. И правда, быть может, я тут что-нибудь невольно попортил. Но у него наилучшие намерения. Я в этом убедился. А все эти Фельсы, Аркосы и другие, не знаю, как с Вами, а со мной бесчестные свиньи, и, если я не совершаю по отношению к ним никакого весьма решительного хода, это потому лишь, что мое терпение более огромно, чем я сам полагаю. Да и как я один, да еще чужеземец, затеял бы битву с тучей саранчи?
Давно у Вас, Люси, некое мое стихотворение «Остережение»: «Человек и огонь возвращаются в те же места…»[701] Оно внушено строкою А. де Шатобриана и мне давно хочется подарить ему его по-французски. Не уделите ли мне минутку? Он, летом еще, написал мне прелестное письмо, и скоро будет его вечер[702].
Не забывайте. Поклоны Вам от Кати, расспрашивающей о Вас во вчерашнем письме. Ждем?
Ваш
К. Бальмонт.
Париж. 1924. 24 января.
Дорогая Люси,
Вы бываете прежестокой женщиной. В письме Вашем к Елене, Вы, отвечая на поставленные вопросы, нимало на них не ответили. Я говорил совсем не о Жуве, и не о фальшивых предприятиях управителей Стока. Ко мне обратился совсем честный и достаточно интересный юноша, секретарь «Жизни Народов», Георгий Шклявер, прилагаю его письмо[703]. Журнал этот совсем не из разряда «куда-нибудь» и «куда попало». Он пользуется вниманием не только в Париже, но и имеет читателей во всех пяти частях Земного Шара. Если Вы соизволите перевести что-нибудь серьезное из моих поэм, журнал охотно напечатает Ваши переводы. Если Вы не можете или не хотите сейчас переводить, я возьму у Аркоса «Соперника Иса»[704] и отдам Шкляверу, да? Ибо Аркос и его журнал[705] достаточно странно себя ведут. Вот. Перед святками я встретил Аркоса на улице, я был с Еленой. Я, шутя, сказал ему: «Почему Вы так мало точны? Хочу Вас позвать в трибунал». Он ласково вопрошает: «В чем дело?» Я говорю: «Ведь Вы же обещали напечатать „Ливерпуль“, если не в ноябре, то в декабре». Он раскрывает глаза шире и говорит: «Вы у меня взяли рукопись, и я все ждал, когда Вы ее вернете. Вы обещали вернуть через три дня. Я подумал, что Вы раздумали ее у нас печатать». Тут настала моя очередь раскрыть глаза пошире. В октябре я брал у него рукопись, чтоб переписать для себя, и через три дня, согласно уговору, отнес в редакцию и отдал одному из секретарей с поручением передать Аркосу. «Единственно, что возможно», – сказал он, то есть Аркос, – «это, что рукопись попала в руки моему товарищу по редакции, и он отослал ее в Брюссель». По справке так и оказалось. Милые нравы. После этого я был у Аркоса на званом вечере и спрашивал. Он сказал, что рукопись к нему приехала, но что, так как «они» уже напечатали Горького и Блока, нужно сделать передышку с Русскими. Я так устал от подобных глупостей и низостей, что хотел тотчас же сказать Аркосу: «Ваши слова и неучтивы и неумны. Отдайте мне назад мои рукописи». Но сей тупоумец и не подозревал своей невежливости. Я, однако, сказал, что долго ждать с «Ливерпулем» не намерен и что надеюсь на более или менее скорое выполнение обещания. Относительно поэмы дал понять, что или он должен печатать ее без промедления, или вернуть мне. Пока я ее не получил.
«Белую невесту», о которой Елена писала Вам, Люси, я хотел переписать, если она не переписана, и отдать ее Сильвэну Леви[706], который давно уже предложил мне давать ему рукописи, а он будет их помещать в разных журналах. Полагаю, что слова Сильвена Леви более серьезны и действительны, чем подобные же слова Жалю.
Скорблю о «Гордой Сине», если она пропала. Это очень хорошая сказка и другого экземпляра у меня нет, как нет и другого экземпляра «Неофилологических Записок»[707].
