Жила-была переводчица полностью

Моя милая Люси, Ваше последнее письмо, написанное совсем прежней Люси, «маленькой, которая больше большой»[732], унесло меня в то наше общее, лучезарное, весеннее прошлое, когда любовь овеяла нас своими крыльями Жар-Птицы и когда Вы явились для меня воплощением мудрого чувства, которое для всего находит яркое единственно-верное слово, – желанным воплощением огнеплещущего мига. Слава Вам, что Вы были такой и что золотая тень от этих дней медлит на Вас через десятки лет – неотзывчивой, несправедливо-невнимательной жизни.

Чьи это строки, не мои ли полудетские, или кого-нибудь другого?

В те проникновенные дни, в Короче, Вы не были еще человеком, но уже были богом.

Ни Вы не знаете, ни я сам не сознаю, сколько божески-золотого света Вы пролили тогда в мою душу. Это в те дни возникло во мне бессмертное восклицание: «Будем как Солнце!»

Сердце мое Вас помнит.

Ваш Бальмонт.

Милая Люси, простите, что не сразу Вам отвечаю, но за эти последние дни в моей душе прошло несколько событий столь жестокого свойства, что все во мне сейчас – как на ниве после града.

Быть может, Вы уже знаете от Сахарова, что сын Мирры Лохвицкой, Измаил Жибер, молодой поэт, к которому мы все относились как к родному, застрелился[734].

Нечто тяжелое случилось с одним предельно-близким мне существом, о котором я Вам никогда не рассказывал. Тяжело не иметь возможности подойти близко к человеку, которого любишь и которому тяжело[735].

Мне хочется еще сказать Вам, что для меня мучительно-невыносима вздорность моей дочери. Но для чего я все это говорю? Как будто у Вас самой мало того, что Вам тягостно.

Письмо от Шклявера, подобное посланному Вам, я получил. Не ведаю, чтó ему отвечать. Если Вы послали в Люкс злополучную поэму мою о Париже, спасибо.

Радостью истинной для меня было напечатание «Ликов Женщины» в Меркурии, и я об этом писал Дюмюру[736], сообщив ему также, что, если он попросит Вас прислать для Меркурия несколько моих стихотворений, я буду весьма счастлив этим. Он не писал Вам?

Радость была также увидеть Вашу прекрасную заметку и мой очерк об Андрэ Спире в Идеалистических Тетрадях[737]. Но увидеть, что этот № начинается идиотской и преступно-лживой статьей какого-то глупца о кровавом Ленине было для меня изумленьем и горем[738]. Я хотел тотчас же написать письмо в Русские газеты и снять с себя возможное обвинение в большевизме. Решил, что не стоит. Дюжардэн, конечно же, лишь Дон-Кихот и способен принимать барана за Сарацина[739]. Пусть. Я ему напишу дружески и книг его попрошу. Но думаю, что, написав статью о нем, я предпочел бы ее увидать где-нибудь в Реальных Тетрадях, а не в Идеальных.

Напишите мне доброе слово, Люси. И да светит Вам Солнце.

Ваш

К. Бальмонт.

<Приписка на полях.> Посылал ли я Вам свой очерк «Русский Язык»[740]?

P. S. Жалю и со мной был столько раз неправдив, что я совсем не хотел бы обращаться к нему с чем бы то ни было. Но и нет надобности. Анри де Ренье относится ко мне джентльмэнски[741], и он, по меньшей мере, в Фигаро столь же влиятелен. Можно очерк послать ему.

Милая Люси, благодарю Вас за дружескую ласку Вашего письма. Чувствую Ваше доброе сердце – и вот злые чары не властны меня мучить.

Письмо из «Lux» меня радует очень. Дай Бог, чтобы это было правдой.

Я сейчас в Пушкине. Завтра надо написать очерк[742] для «Дней»*.

Шлю Вам мою поэму о нашем «Первовладыке»[743]. И еще стих[744].

Дня через два смогу написать Вам подробное письмо и пошлю «Закон Океана» (2–3 страницы прозы)[745].

Милый мой, добрый друг, целую Ваши руки.

Марселю, Спиру и Фонтэнасу привет.

Ваш

К. Бальмонт.

* В начале июня нового стиля 125-летний юбилей его рождения.

Милая Люси, посылаю Вам очерк о Пушкине и написанного вчера «Огнепламенного»[746]. Поэму «Пушкин» Вы, верно, уже получили? Мне бы очень хотелось, чтобы Вы как-нибудь отметили в «Фигаро» или иной Французской газете день рождения Пушкина, 26‐е мая, по-Европейски – 7-е июня. Свершится ли сие?[747]

Я еще не кончил роман Джойса. Как только прочту до конца, напишу Вам о своем впечатлении. Но мне европеизм восприятий становится все более и более чужд. Кажется, кроме России и так называемых экзотиков, я ничего сейчас не в состоянии чувствовать.

Над чем Вы сейчас работаете?

Приветы мои и от моих.

Ваш

К. Бальмонт.

Дорогая Люси, куда Вы пропали? Очень заняты? В отъезде? Больны? Чем-нибудь недовольны?

Дошли ли до Вас мои слова о Пушкине? Писал ли Вам что-нибудь председатель Союза Писателей и Ученых, Н. В. Чайковский[749]?

Мы в солнечных днях и в морской пустынности. Но уже человеки начали сползаться и скоро наша счастливая Робинзонада кончится.

Приветы.

Ваш