Жила-была переводчица полностью

Я видел весеннюю Авивит лишь раз и это было сказочно прекрасно. Вся красота Древне-Еврейского языка звучала через нее тимпанами, бубнами, гулом колокола и грозой. Она читала Бялика[765].

Шлю Вам «Удел» и «В голубых долинах»[766]. Сим вторым, кажется, вправе я гордиться.

Целую Ваши руки. Ольге мой коленопреклоненный привет грустящего трубадура.

Сердцем Ваш

К. Бальмонт.

Люси, я вчера позабыл написать Вам о Б. К. Зайцеве[768]. Я не считаю его первоклассным, но это хороший писатель, у него свой язык, тонкая живопись и тонкие настроения. Мне нравится его «Заинька», где он изображает свою жену Веру[769], достаточно нашумевшую в Москве (она много интереснее его, – была, да и есть). Нравится «Арбат», где проходит тень Бальмонта и тень Белого[770]. И что-то еще. Но уж не вспомню.

Приветы.

Ваш

К. Бальмонт.

Милая Люси, вот, в полном лике, Поэма Грозы, как она мне наяву приснилась.

Il me tarde[771] услышать Ваши слова и чувства.

Мне кажется, что я ничего лучше не писал.

Если Вы не искуситесь перевести ее для печати целиком, прошу, переведите хотя отрывки и прочтите Марселю, Фонтэнасу и Спиру, – трем Французам, у которых сердце – прямое, и чистое, как капля росы на цветке.

Целую Ваши руки. Если Ольга еще с Вами – вся жажда моего сердца, бессильного досягнуть.

Ваш

К. Бальмонт.

Милая Люси, посылаю Вам второе мое обращение к Шошане Авивит, образ которой меня сладко мучает и волнует[772]. Если Вы переведете и его и первое, и пошлете в Менору, буду счастлив.

Познакомились ли Вы с ней или некогда было[773]? Я почему-то думал, что Вам захочется ее узнать. Быть может, мне это показалось оттого, что самому сейчас хотелось бы быть с ней. Так произвольно в своих логических выводах человеческое сердце.

Чтó Вы? И в чем Вы?

Не собираетесь ли в деревню? Вот бы по дороге заехать к нам! Ведь Вам с Марселем легко повсюду пронестись в его ковре-самолете[774].

Приветы.

Ваш

К. Бальмонт.

Дорогая Люси, где Вы? В столице Клямарской или деревне Лестиусской? Или все работаете? И над чем? У меня и Елены была безумная мысль, что Вы как-то заглянете в наше сапфировое царство океанских волн, не устающих мне петь, мне, не устающему превращать синеву Моря и Неба во множество «сироток-стишонков» (гениальное слово Пушкина, в которого я повышенно влюблен)[776]. В Пушкина-то я давно влюблен. Но не только в него, и собираюсь прислать Вам десятка два стихотворений, посвященных Шошане Авивит! Мне хочется, чтобы Вы их прочли. Очень нравится мне Ваш очерк о Надсоне (его в 18 лет очень любил)[777]. Слова обо мне в конце очерка пронзили меня восторгом и признательностью. Целую умную, ласковую руку Вашу и желаю Вам счастья.

Ваш К. Б.

Милая Люси, где Вы и чтó Вы? Я соскучился о Вас, и так давно не было от Вас писем. Здоровы ли Вы?

Мы все здесь и пробудем до половины октября. А чтó потом, не знаем. В Париж приедем только на две недели, чтобы одеться немного, обносились в лоск. И вновь уедем к Морю или оставим Анну Николаевну и Мирру в Париже, а я с Еленой поедем в Прагу, либо на выступления в Литве, и Латвии, и Эстонии. Желалось бы все же остаться во Франции, где-нибудь около Биаррица или в таком роде. Только не в Париже. Тупоумие Русских и безучастное равнодушие Французов мне опостылели слишком и превратились в то, что называется дурной бесконечностью. Здесь же, у волн, я не чувствую ни Русских, ни Французов. Только Море и Небо и свою душу. Она поет.

Люси, в июне я имел с Люи Дюмюром переписку[778], и он сказал мне, что Меркурий напечатает охотно что-нибудь из Ваших переводов меня, – стихов, – предупреждал лишь, что за стихи не платят. Я ответил, что пошлю, как только будет что-нибудь у меня, нигде еще и по-Русски не напечатанное и достойное меня и Меркурия. Вот, «Созвенные» мне кажутся такими[779]. Если и Вам они нравятся, позвольте посвятить поэму Вам и переведите для Меркурия! Да? Если одной вещи мало, я пришлю еще.

Привет Вам и Марселю.

Ваш

К. Бальмонт.

Милая Люси, я давно Вам не писал. Но много было причин молчания. Вот краткий перечень их.

1. Сломалась моя машина Hammond. В поправке.

2. Надо было писать множество деловых писем, чтоб не погибнуть от голода, – а при сем и очерки для газет писались.

3. Огорчался очень-очень, что Люси не переводит «Созвенные».

4. Писал стихи, поэмы, и написал новый венок сонетов, «Основа» (скрижаль моя и credo)[780].

5. Искал виллу на зиму и нашел. Зовется Aiglon и будем в ней, здесь, до весны.

6. Провожал Анну Николаевну, уехавшую в Париж.

7. Грустил, терялся в размышлениях, пока не домыслил, что Океан, тишина безлюдья и Поэзия самодостаточное царство.