Люси, милая, простите машинную рукопись, но у меня болит рука. Я отвечаю на Ваши письма тотчас же, разве с промедлением одного дня, а если бы не бесконечная работа, я писал бы Вам ежедневно. Насчет моих скобок к чудовищному слову Орнитология, Вы неправы. Конечно, я знаю, что Вам известны и орнитология, и ихтиология, и всякие логии, но дело в том, что я питаю к ним глубокое отвращение, как и вообще, к искажению Русского языка какими-либо иностранными словами, вводимыми без всякой надобности. Поэтому, уступая обычаю, я сказал Орнитология, а уступая собственному желанию говорить правильно по-Русски, сказал О птицах. Совсем так же, в письме к Елене, к Кате, или к кому-либо близкому, я много раз писал Ботаника и прибавлял Наука о растениях. Итак, не мучьте меня «Орнитологией о птицах», что, впрочем, очень остроумно, а достаньте мне о птицах вообще, и в частности о перелетах птиц, одну-две книги. Заклинаю Вас. У меня остановится из‐за отсутствия таких книг большая красивая работа, которая составит мою и Вашу славу, в этом я ручаюсь, т. е. в славе. Будьте добренькой. Мне это абсолютно нужно, и скоро. Не может быть, чтоб в Париже нельзя было этого достать. Кстати, если идти с С.-Жерменского бульвара по улице Бонапарта, по правому тротуару, в одном из маленьких магазинчиков, где выставлены сплошь научные книги, я видел прошлой весной книгу о перелетах птиц, с изображением на обложке отлетающих журавлей или чего-то в этом роде. Я тогда искушался ее купить, но кошелек мой был почти так же легок и воздушен, как мои стихи. Он не стал, правда, тяжелее, но, если это не дороже франков 20-и, я бы купил.
Листок затруднительных слов прилагаю.
Насчет квартирки в Клямаре пока нельзя думать.
Андрэ Жиду, независимо от Коломбье, я напишу дня через три, и письмо перешлю Вам для проверки и поправки, а если позволите, то и для передачи[434].
Касательно Жироду, дело вот в чем. Я был у Жироду, застал лишь Морана[435], который говорил за него, или вернее от лица обоих, со мною. Мы условились, что я переведу для них три книги Жида, «Царь Кандавл», «Пасторальная Симфония» и «Странствие Уриэна», причем было говорено, что заплачено будет по три тысячи франков за книгу, первые же три тысячи мне Моран обещал послать вперед, как только я извещу, что я вернулся в Бретань и принялся за работу. Разговор был 28-го декабря. Вернулся я сюда 1-го января, а 2-го или 3-го послал Жироду подробное письмо о том же, и о разговоре с Мораном, прося послать эти 3.000 фр. Ни денег, ни ответа я не получил. Между тем «Симфония» Жида почти вся уже мною переведена. Я написал об этом приятелю Жироду, князю В. Н. Аргутинскому-Долгорукому[436], но пока еще ответа от него не имею. Писал Мережковскому[437]. Он ответил, что они, т. е. эти Французы, все обнадеживают, что это не потеряно, а лишь замедлено министерскими перетасовками. Перетасовки перетасовками, а работа ведь сделана, и делал я ее, опираясь на точные слова. Дело сие деликатное, и его легко испортить. Я не знаю, как поступить. Рассудите Вы, ибо Вы лучше знаете здешние нравы. И если можете деликатненько подтолкнуть через кого-нибудь ускорение этой денежной посылки, Вы меня выведете из болота. Если нужно ждать, я вздохну и буду сидеть в трясине до Страшного Суда. Я человек терпеливый.
Роман мой поет и играет. Я через неделю кончу уже 1-ую часть. Из этого Вы видите, что он не будет слишком длинный. Прочесть его Вам в Вашем милом домике в Клямаре будет моим восторгом. Я знаю, как он понравится Вам, и заранее вижу Ваше лицо.
Не тяготитесь приготовлением моей книги «Голубая даль»[438]. Это вся моя надежда сейчас на то, что мне можно будет остаться во Франции и переехать в Париж. Мне очень не хочется уезжать в Чехию или даже в Германию, куда все-таки придется уехать, если я буду все в той же оброшенности[439]. Если книга путевых впечатлений скоро появится, я знаю, она мне откроет новые пути, и к тому времени, я думаю, у Вас будет готова уже и книга моих стихов, а у меня мой роман, «Под Новым Серпом». Кстати, как бы Вы перевели это заглавие? Нужно передать и оттенок Новолунья и оттенок острого нового серпа, которым жнут самым реальным образом.
За хлопоты о «Достоевском»[440] и отрывках Мексиканских большое спасибо. Как было бы приятно видеть их напечатанными в «Журнале Латинской Америки»[441]. Я был бы прямо счастлив. Ведь этот журнал, конечно, читается и в Мексике и в Перу и в Бразилии, в странах, которые всегда поют в моей душе.
Фонтэнасу и Спиру[442], которых я читаю, мой поклон и большой привет Вашей маме[443]. Воспоминание о Короче одна из золотых страниц моей жизни.
Елена больна, лежит, завтра ждем доктора. Верно ползучее воспаление легкого. Она целует Вас. Благодарила Вас за юбочные монетки, в Самоанской открытке[444]. Дошла?
До свиданья, мой милый друг. Я силен и бодр и грустен. Но когда пишу роман, бываю счастлив от творческого ясновидения. Ведь это все мое детство и еще другое.
Привет ласковому Марселю, и Вашим милым девочкам[445].
Сердцем Ваш
Бальмонт
