Жила-была переводчица полностью

Ласковые приветы ото всех. Елена и Мирра сами напишут. Я только что кончил свой роман. Пошлю Вам 3-ю часть завтра-послезавтра.

Ваш

К. Бальмонт.

P. S. Миррочка очень благодарит за карточку.

Люси, я послал Вам вчера телеграмму, и хочу, чтобы она не была истолкована Вами как-нибудь неверно, что при краткости телеграмм всегда возможно[510].

Я разумею телеграммой следующее. Не отступаясь нисколько от наших прав, на которые сделано явное посягновение, я убедительно прошу сделать все возможное, чтобы не доводить до разрыва с Боссаром. Все мои надежды были построены на выходе «Visions Solaires», на обещанном напечатании перевода моего романа, и на дальнейших, возникающих отсюда, возможностях. Если это рушится, не только сейчас я впадаю в безвыходность, но и дальнейшее мое пребывание во Франции становится фактической невозможностью.

Напишите мне, пожалуйста, так скоро, как сможете, о дальнейшем ходе всего.

Я прошу Вас также написать мне подробнее, какие фамозные[511] изменения предлагают Вам сделать. Мне надо быть вполне осведомленным, на случай возможного, письменного или личного, разговора с Рошем и Боссаром.

Получили ли Вы 3-ю часть романа?

Я пишу сонеты и томлюсь.

Привет Марселю и Вам

Ваш

К. Бальмонт.

Люси, сегодня у нас праздник, и я даже весь день ничего не делаю. Получил последний № «Le Monde Nouveau» с Вашим лучезарным очерком обо мне и с превосходнейшей передачей четырех сонетов[512]. Читая и перечитывая, не знаешь, какой сонет лучше вышел. Каждый лучше. А очерк написан не только красиво и с настоящим острием, но в нем и чувствуется та стальная правильность движений и та мягкая гармония, которые отличают кошек и пантер. Глупец (а большинство читателей, везде, глупцы, желающие чтением лишь подтвердить свою глупость) должен оцарапаться, пытаясь сорвать здесь розу, и, оцарапавшись, увидит, что это роза совсем настоящая.

Привет Вам. Я хотел бы, чтобы Вы написали обо мне целую книгу.

Посылаю Вам стих «Он Читающий Звезды». Не откажитесь перевести. Это для женевской газеты «La Famine», издающейся в пользу голодающих в России.

Все шлют Вам ласковый привет.

Ваш

К. Бальмонт.

Люси, милая, не умею выразить, как Ваше последнее письмо, все переливающееся весельем и остроумием, обрадовало меня и всех нас, – не обрадовало, а вернуло способность дышать, освободив от кошмара нескольких недель. Последние две недели я ни о чем другом не думал. Я чувствовал себя оскорбленным за Вас и за себя, и так как я всегда, в практических вещах, в достаточной степени «out of space – out of time»[513], я совершенно терялся в мыслях, что мне нужно сделать и как я должен поступить. Я несколько раз хотел написать Monsieur Булыжнику[514], что, дескать, vous n’êtes qu’un goujat[515]. Если бы я лучше владел, чем это есть в действительности, Французским эпистолярным слогом, я бы верно это уже и сделал. Но я рад, что я не владею эпистолярным слогом. Последние несколько дней были совершенно невыносимы. Я считал, что положение дела безвыходное. Ибо какой же выход там, где с одной стороны тупоумная слепота, а с другой справедливая настойчивость оскорбленной гордости. И я говорил своим: «Считайте, что дело потеряно. Люси не может уступить, и не должна уступать. И в ней сейчас задето троякое достоинство: Самолюбие женщины, самолюбие писательницы, самолюбие Польки[516]. Это будет тройной взрыв». И я думал про себя уныло: «А потом возникну я с своей словесной палицей, но булыжник есть булыжник».

И вдруг, как писательница, Вы напали на врага во всеоружии полного парада шпаги, – как женщина, сумели превратить это в гипнотизирующее зрелище, избегнув бесполезного убийства, – и как Полька, мазуркой ошеломили врага и добили не убивая, так что он запросил пардону.

Честь и слава Вам!

Должен сказать, что и Елена и Анна Николаевна все время, пока я малодушествовал, держались иного взгляда на положение вещей и были уверены, что Вы благополучно распутаете узел. Но тревога, конечно, была большая.