Люси, вчера я получил от Вас 80 страниц корректур. Сегодня в 11½ часу утра они отбыли к Вам, внимательно перечитанные. Кроме заглавного листа, который, пожалуйста, исправьте по своему усмотрению (конечно «сотрудничество» неуместный миф), я усмотрел такое ничтожное количество погрешностей, что считаю возможным bon à tirer[547]. Нужно только обратить внимание типографии на то, что на некоторых страницах есть стертые буквы.
Пишу вслед закрытку и посылаю Вам стих «Люси Савицкой».
Ваш,
К. Бальмонт.
1922. 12 октября.
Люси, шлю Вам стих, внезапно, не знаю почему, пропевший в моей душе.
От S. Sangline я получил очень милое, любезное письмо. Она его адресовала на мою старую парижскую квартиру, оттого и задержалось.
Спасибо за корректуры. Верну завтра же.
Стих к S. S. Вы неверно поняли, милая дуэнья, и очень меня огорчили, не переведя и не послав его по адресу или не вернув мне с переводом. Я отнюдь не задавался кокетством. Я лишь выражаю восхищение именем, а имя ее весьма цветочно.
16-го уезжаем в Париж, 2, rue Belloni, XV.
Целую Ваши руки. Привет Марселю.
Ваш
К. Бальмонт.
1922. 8 октября.
Бретань.
1922.Х.25.
Париж.
1922. 30 октября. Париж.
Люси, спасибо за большое письмо. Вы преувеличиваете, дорогой друг. Конечно, маленькое усиление моего слова есть в Вашем переводе сонета к Солнцеангельской[548] (если бы она знала, что о ней уже имеется целое dossier!), но в конце концов мой последний сонет к Вам есть поэтическое лукавство. Distinguo. Это так. Но кто же установит, где в желанности кончается одно и начинается другое.
Конечно, я не академик. Помилуйте. Я полная противоположность какой-либо академии. В этом мое горе, т. е. счастье.
Когда Ломоносову какие-то глупцы грозили отставить его от академии, он сказал крылатое слово: «Академию можно отставить от меня, но не меня от академии». Подобно, могу сказать, что академию можно приблизить ко мне, но сам я не делал ни шагу, чтоб к ней приблизиться.
Милая, напишите обо мне для «Visions Solaires» побольше[549]. Вы хорошо говорите обо мне. Подчеркните, что я не только поэт, но что своей поэзией (единственный среди Русских поэтов) я построяю цельный культ Огнепоклонничества и Солнцепоклонничества.
Если можете двигнуть грузные хляби Боссаровской печати, побудите доставить мне окончательные корректуры. Еще дней десять я продержусь, а там, боюсь, начну потопать.
В четверг приеду с Еленой часам к 6-ти, непременно, и независимо от Миррочки, если позволите, которая зависит от дождя, я же не.
Целую Ваши руки. Привет Марселю.
Ваш Бальмонт
1922.XI.7. Париж.
Милая Люси, я получил Ваше очаровательное предисловие[550]. Оно мне очень нравится и, благодаря Вам, я на днях появлюсь перед Французскими читательницами так, как видел себя во сне мой маленький Игорь: В новом кафтане, в новых лапотках, и в шляпе с павлиньим пером[551]. Андрэ Фонтенас окончательно будет мне завидовать. Кстати, я еще его не навестил. Но это оттого, что на лекции своей я простудился[552].
Был сейчас (7-й час вечера) у Роша. Он был весьма любезен со мной[553]. Он что-то напутал с корректурами. Отправил их все печатать, потом выяснилось, что они не все подписаны к печатанию. При мне телефонировал в типографию. На днях пришлет окончательные.
