Люси, вчера я провел вечер у одного из боссаровских переводчиков М. Д. де Грамона[567], он кажется и поэт. Там был редактор «Женевского Обозрения», Робер де Трас из‐за которого, насколько я понял, и был весь вечер[568]. Был некий поэт Шарпантье[569], еще какой-то мусью, весьма жовиальный, хотя с перерубленной щекой и со стеклянным глазом; были званы и все знаменитые братья-разбойники, то бишь братья-писатели, Мережковский, Гиппиус, Бунин, Куприн, Бальмонт, с присными их. Конечно, когда я пришел с Еленой, – то есть, со значительным опозданием, – около полезного де Траса сидели – справа Мережковский, а слева Гиппиус, окружая его замкнутым кольцом своей беседы, а Бунин с женой замкнули в такое же кольцо жовиального мусью, имя которого от меня ускользнуло, но который, вероятно, чем-нибудь полезен страждущему человечеству, если Бунин так усердно развивал на нем свои скромные способности говорить по-Французски. Мне достался бесполезный и как будто довольно глуповатый Шарпантье. Я с ним вежливо поговорил, потом заскучал, потом внутренно озлился, и громко сказал Елене, воспользовавшись минутой сравнительного молчания: «Amiga!
Признаюсь, мне стало приятно, что Бунин очень побледнел. Он человек подозрительный и страшно самолюбивый. Но милая дуэнья велела мне быть серьезным, и потому, стряхнувши с себя и свирепость и робость, я вежливо и бесцеремонно вмешался в разговор Гиппиус и де Траса, в две минуты его, этого принципала минуты, заинтересовал, а через пять минут и Мережковский и Гиппиус были оттеснены в сторону, и весь вечер де Трас говорил почти исключительно со мной. Рассказываю Вам все это так словоохотливо, чтобы воспроизвести обстановку и сказать Вам, что де Трас просит Вас безотложно послать ему по адресу – Genève, Revue de Genève – поэму мою о Париже, – если Вам не жалко для этого журнала, прибавляю я, – и несколько стихотворений, где я противопоставляю Русское, Скифское – Европейскому. Нужно сказать, что я, кажется, более всего заинтересовал де Траса моими довольно резкими словами на эту тему, говоря о статье последнего номера журнала, посвященной Русским. Мне кажется, что хорошо было бы послать – «Скифы» из «Горящих Зданий», новых «Скифов», написанных в этом году летом, я посылал Вам – «Мы Скифы, мы птицы», – «Только» и «Неистребимое» из «Марева», и Ваш дивный перевод «Кто думает, что убивая…»[571]. Если бы Вы присоединили несколько слов от себя, это было бы чудесно[572].
Вечер кончился вполне благополучно. Братья-писатели, не исключая и меня, отбыли домой первыми, все вместе, сомкнутым строем. При этом душка-христианин Хапхапкин-Пронырковский[573], прощаясь, сказал мне: «До свидания, милый». Скажите после этого, что человеческая природа не улучшается.
Строгая дуэнья, одобрите меня.
Одобрите меня еще за то, что я через Анну Николаевну расспросил Александру Васильевну о ее отношении к «Солнечным Видениям»[574]. И вот подлинные слова Александры Васильевны: «Вот это действительно хорошо. Тáк – стоит переводить. Великолепно перевела Людмила». Передаю во всей выпуклости.
И еще. С разных сторон мне передают, что Французы моими выступлениями в Сорбонне были захвачены[575]. Это, быть может, несколько смягчит Вашу суровую требовательность. Что до меня, я продолжаю скорбеть, что столько труда было вложено – для помрачительного зрелища полупустой залы. И тягостное чувство глубокого презрения к людям и нехотения жить не оставляет меня.
Завтра мы ждем Вас и Марселя к себе. Вы не забыли? Вечером. Приезжайте. Может быть, при беседе лучше выясним характер посыла в Женеву.
Приветы.
Ваш
К. Бальмонт.
