Иван положил трубку, в которой раздавались настырные гудки оборванной связи и вновь остался один на один с тишиной небольшого дома. За окном медленно начиналась новая заря, внушая надежду, что страшные события этой ночи останутся только странным воспоминанием из жизни бандитской.
Намереваясь не спать до обеда, чтобы, в свою очередь, хорошо выспаться днём, Иван завалился на жалобно скрипнувший диван, заранее заварив себе крепчайшего кофе, и уставился в крутобокий, японский телевизор, дожидаясь желанного развлечения.
Что-то явно шло не по плану.
Над могилой в полной мере властвовал день, однако Вадим никак не мог растворить сознание, внутри собственного тела, чтобы обрести долгожданный отдых и покой. Новая, астральная оболочка вела себя крайне нестабильно. Она то вновь собиралась в шар души, то деградировала до состояния эктоплазмы, находясь на грани саморазрушения, то формировалась в синюю, вытянутую, овальную энергию новой стадии, отражая внутренние мысли и страдания мёртвого Таршина.
Мысли – вот что действительно мешало обрести покой. Чем дольше Вадим существовал вне физической оболочки, тем больше начинал чувствовать, вспоминая самые незначительные подробности жизни простого человека. Его разум, также поддающийся метаморфозам, то переносился в те далёкие времена, когда он был ещё младенцем и воспринимал руки матери как тёплое нечто, дарящее покой, то вновь оказывался у доски на неудачном экзамене по математике в девятом классе.
«Это безумие» – успел подумать Вадим, в тот короткий промежуток времени, когда его сознание обрело стабильность, – «я не могу отдохнуть и восстановиться. Значит, пришла пора раствориться?»
Страшная фраза, каменной грядой, пролегла среди туманного океана несвязанных мыслей Таршина. Первая часть фразы воздвигла небольшой островок стабильности. Когда пришла пора заканчивать начатую мысль, безумие властвовало в сознании Призрака на протяжении нескольких часов земного времени:
«Но я не хочу, не могу раствориться! Я должен действовать! Я мстил кому-то и за что-то, но кому и за что – я не помню!», – и вновь связанная мысль расширила базис стабильности внутри бунтующего разума. Океан безумия вокруг был визуальным воплощением небытия самой смерти.
Паника поглотила естество, вновь вымывая разум с каменной почвы рационального мышления. Лишь спустя ещё час самоборьбы, неожиданным спасением пришёл образ спящего Ивана, вместе с которым лютая, иррациональная злость заставила океан небытия наконец-то подчиниться воле человека. Вокруг образа спящего бандита Вадим медленно выстраивал прозрачные, синие стены, отгораживающие его от потоков безумных мыслей. После завершения работы над собой, к Таршину вернулась прежняя функциональность.
Это произошло так.
Когда последняя стена была воздвигнута, неожиданно разум прояснился, и Вадим обнаружил себя внутри чужого сна. Голубой взор Духа сменился тёмно-синими тонами, и Призрак с удивлением разглядывал свои прозрачные руки, которые обрели прижизненную форму. Следующие несколько минут Таршин осваивался в новом естестве, с упоением отмечая наличие и прочих частей тела. Он вернулся в прижизненный образ, вот только полностью состоял из непонятной, синей субстанции, через которую явственно просвечивало окружающее пространство.
Очень молодой Иван, в возрасте пяти или шести лет, сидел спиной к Призраку, на обшарпанном ковре, в каком-то крайне неопрятном помещении, обстановку которого мешал рассмотреть синий туман забвения.
Вадим прекрасно знал природу этого тумана. Ещё при жизни, увлекаясь искусством построения сновидений, он, экспериментируя над составляющими сна, подметил что всё, что ускользает от внимания наблюдателя, становиться только серым, клубящимся фоном пустых мыслей. Маленький мальчик, которым являлся сейчас во сне грозный преступник, не смотрел по сторонам. Его застывший взор был сфокусирован на дверном проёме, в котором виднелись последствия кровавой драки.
Пустой взгляд мёртвой женщины, с разожжённым черепом и окровавленным лицом, был направлен прямо в душу Ивана. Над поверженным телом, громко матерясь, ходил пьяный и неадекватный мужчина, всё ещё сжимая в руках молоток, на тупой части которого виднелось запёкшееся содержимое черепной коробки.
– Мама, – тихо прошептал Иван, боясь пошевелиться, чтобы не привлечь внимание рассерженного отца, – мама вставай!
Мальчик залился слезами. Испуганный до колик, он прижал ноги к груди и охватил их руками, стараясь спрятаться от ужаса пережитого события.
«Так-так, голубчик», – кристально холодно Вадим оценивал ситуацию, подмечая все самые тонкие нюансы сна.
В новом естестве, обжигающее желание мести обратилось расчётливым холодом. На стадии номер три, Призрака более не беспокоили земные представления о правильности и неправильности поступков. Тонкой, серебряной нитью внутри возникла и оборвалась жалость к мальчугану. Отныне ненужные эмоции чувствовались в десятки раз слабее прижизненного уровня восприятия.
