«Возможно, моим искуплением станет смерть!» – с безумной радостью подумал обнажённый бандит, неторопливо взбираясь на шершавую, деревянную поверхность подоконника.
Пожилая соседка по лестничной клетке, дверь которой выходила прямиком на дверь бандитского логова, привлечённая странным шумом, осторожно выглянула на лестничную клетку. Боевая, отважная и бойкая старушка, советской закалки, Светлана Александровна, до старости работавшая в милиции, не боялась ни Бога, ни чёрта, иногда, заставляя даже матёрых уголовников остепениться одним своим рассерженным видом и боевой славой.
Она много что видела за свою долгую жизнь, поэтому вид большого, абсолютно голого соседа, опасно высунувшегося в оконный проём, ничуть не смутил боевую бабушку. Пожилая женщина не видела призрака, стоящего буквально в нескольких сантиметрах от неё, но вот странное поведение японского телевизора цепкая память успела запечатлеть.
Между тем, твёрдо намереваясь спрыгнуть, Иван сел на подоконник и свесил ноги над темнотой ранней ночи. В тот момент, когда Светлана Александровна нащупав деревянную клюку, полностью растворила дверь, чтобы попытаться остановить мужчину, словно избегая лишнего внимания, с треском и звоном о бетонный пол лестничной площадки разбился большой, японский телевизор, щедро разбросав свои электронные внутренности по ступенькам.
Да, соседка бандитов, очень не любила этого неспокойного, наглого и надменного парня, кем являлся Иван, но и допустить, чтобы взрослый человек самовольно шагнул в пропасть, она не могла:
– Ванюша! Побойся Бога, родной! Что случилось? Что с тобой? – как можно более ласково проворковала Светлана Александровна, с трудом спускаясь с первой ступеньки.
– Баба Света, – всхлипнул взрослый мужчина, с неприкрытой радостью оборачиваясь на живой, тёплый голос, – баба Света, я больше не могу!
Иван высунулся в оконный проём, ещё более опасно свесившись над пропастью. Его глаза, наполненные слезами, буквально впились взглядом в неровные, детские классики, расчерченные мелом на сером асфальте далеко внизу.
– Что такое Ванюша? Мне расскажи, а я послушаю, – как с несмышлёным ребёнком, ласково продолжила говорить старая женщина, медленно спускаясь вниз, – ты не спеши, не спеши родной! Ты говори…
Бывшему следователю милиции было не впервой вступать в переговоры с суицидниками и самыми отъявленными преступниками. Обычно, майор Банщикова тонко чувствовала, может ли она убедить оппонента в своей правоте. На этот раз профессиональное чутьё подсказывало, что беда неизбежна.
– Светлана Александровна, – всхлипнул Иван, – что если я согрешил столь страшно, что сама жизнь кинула мне предъяву? Что бы ты сделала, на моём месте баба Света?
– Молилась бы, сынок. Я давно молюсь. С трудом, но я пришла к Богу, к вере.
– Вера, – одними губами, беззвучно повторил Иван, словно пробуя на вкус малознакомое, малопонимаемое слово, – а я вот не могу поверить. Я пробовал, баба Света. Но Бог не услышал меня.
Договорив до конца голос Ивана, стал предельно отрешённым. Верный признак неминуемого прыжка. Светлана Александровна максимально ускорилась, насколько позволяло подорванное здоровье, преодолев уже две трети лестничного пролёта, под монотонную речь Дуба, который продолжал говорить на одной ноте:
– Многое бы я хотел исправить. Да поздно уже. Всё это пустые мечты. Признаться во всём ментам и своих ребят предать я не могу. Либо свободы лишусь, либо жизни лишат. И жить с этим не могу.
– Ванюша, не нужно, слышишь? Пойдем, поговорим. Я чай налью, с малиной. Вкусный чай такой, очень душистый – осторожно говорила баба Света, практически достигнувшая юноши, прекрасно понимая, что наверняка останется неуслышанной.
– Баба Света. Ты Павлу обязательно скажи, что призрак Вадима к нему следующему придёт. Пусть готовиться. К отцу сходит. Это неизбежно. Прощай, баба Света, и за всё прости.
С ледяным, мертвенным спокойствием Иван резко оттолкнулся и решительно шагнул из окна прочь, не сопроводив свой последний полёт даже легким вскриком. Тяжелый, мокрый, хрустящий шлепок об асфальт гулким эхом загулял по пустому двору, знаменуя череду непоправимых нарушений жизнедеятельности в крепком организме Дуба.
Боль изломанных, перемолотых костей стала для Ивана расплатой и одновременно избавлением за свои грехи и проступки. Упав на хребет, он умер почти сразу, не желая дожидаться приезда скорой помощи, которую практически немедленно вызвали очевидцы происшествия. Мозг Ивана еще какое-то непродолжительное время бредил в предсмертной агонии, выдавая странные и пугающие образы внутри головы. Стараясь прогнать их, откушенным языком, сквозь раскрошенные зубы, Иван, беспрерывно шептал одну и ту же фразу:
– Я не хотел убивать. Я не хотел убивать – пока его уста не сомкнулись навеки.
Мстящий, бескомпромиссный, ликующий Призрак, зависнув под козырьком подъезда, с упоением наблюдал за последним актом чужой, ненавистной жизни. Счёт смертям врагов был открыт. Успех мотивировал двигаться дальше.
