Заложив руки за спину, она прислонилась к столу, с которого еще не стерла муку, и ждала Арсения, глядя исподлобья. Он был уверен, что на ней нет нижнего белья, ведь так бывало всегда, но не знал, догадывается ли об этом кто-то еще. Чуть нагнувшись, Арсений нырнул рукой под ситцевый подол и сразу нашел все то мягкое и горячее, что притягивало его, не спрашивая, хочет он этого или нет. Он не хотел. Не мог не помнить, что она – жена его брата, но все равно приходил к ней снова и снова.
Глубоко погрузившись в затягивающую влагу, он наконец почувствовал облегчение, которое не давалось ему все утро: «Что еще надо…» Он слышал ее дыхание и свое, и оба казались одинаково чужими, словно Арсений со стороны прислушивался к тому, что делали два незнакомых ему человека. Светкина голова лежала на его согнутой руке, а верхняя губа мелко подергивалась, как бывало всегда, когда она получала удовольствие. Порой – если она просто смотрела на Арсения… Даже при всех. Он догадывался, о чем она думает, и тоже начинал волноваться. Какое-то время Арсений растягивал это запретное волнение, которого никто не должен был заметить. Потом находил повод поскорее уйти к себе, наверняка зная, что Светка прибежит следом.
Ему чудилось, будто он слышит ее громкое дыхание еще до того, как она проскальзывала в его комнату. Жадность до его тела не могла казаться ему противоестественной, как не могло быть таковым и само тело. Никто не виноват в том, что природа создала мужчину и женщину. И Арсений не собирался расплачиваться за нее угрызениями совести, которая вообще была здесь ни при чем. До тех пор, пока он не вспоминал, кем приходится ему Светка…
Когда в их распоряжении был диван, ей нравилось изображать лихую наездницу, и тогда ее ловкие коленки давили ему в ребра, но Арсению и это было приятно. Но еще лучше было просто подловить ее на кухне, в кладовой и заставить нагнуться. Арсений чувствовал, что может сломать ее пополам и тогда испытает главный восторг.
Подозревают ли остальные об их связи, наверняка он не знал. Светка фыркала: «Еще бы!» Она считала себя вправе дополучить ту радость, которую не давал ей муж. Жестокой она не была, и когда кто-нибудь заболевал, первой начинала крутиться возле постели, просто у нее были собственные представления о нравственности, и она следовала только им.
Никто не заговаривал с Арсением об этом, и он мог делать вид, что ничего и не совершает. Лишь иногда становилось тошно – он будто кусками воровал чужую жизнь…
Выскользнув из ее тела, Арсений достал из нижнего ящика чистую тряпку, которая всегда была у Светки наготове. Это ему в ней и нравилось: все всегда наготове… Она стояла расставив ноги и не шевелясь и с хищной радостью разглядывала белую лужицу, накапавшую на пол.
Отвернувшись, он заглянул в духовку:
– Не подгорели? Беги в ванную, я покараулю.
– Заботливый такой!
Он послушал ее быстрые шаги и подумал: Светкин уход доставляет не меньшую радость, чем ее появление. Не понимать этого она не могла, но знала, что в ее силах только прекратить все это, а не перевести на другой уровень отношений. Ведь, кроме нее, никто этого не хотел. А может, и она сама не так хотела, как ей казалось, ведь понимала же, что у Арсения вряд ли достанет терпения выдерживать ее дольше пятнадцати минут в день.
Ему вдруг опять стало тошно, как нередко в последнее время. Невмоготу стало находиться в этой кухне, знакомой до крошечной застывшей на плите капли, где пахло так вкусно и соблазнительно. Может, именно потому, что соблазнительно. Этот запах не давал ему забыть о своей слабости, почти ничтожности перед соблазнами любого рода. Противно было обходить взглядом подсохшее пятнышко на полу возле стола… Нужно было уйти отсюда немедленно, пока его не вырвало на этот стол в разводах муки, на горячую духовку, вокруг которой воздух был видимым, колеблющимся, на поднос с чистыми стаканами, на стопку салфеток – на все подряд, ведь тошноту вызывало все. И черт с ними, с пирожками!
Не спрашивая себя зачем, Арсений сбежал по узкой крутой лестнице в подвал и только очутившись в темноте, казавшейся настороженной, понял: в другом месте ему не удалось бы избежать встречи с человеком. Любым.
– Я – чертов вампир! – пытаясь осмотреться в темноте, сказал он вполголоса. – Прячусь от солнца и людей.
На ощупь найдя выключатель, он зажег свет. Проснувшаяся лампочка походила на запущенную старуху с обвисшими патлами паутины. И жизнь в ней тоже едва теплилась. Вынужденный обходиться этой малостью, Арсений огляделся. Подвал оказался на редкость сухим. Потрогав стену, он убедился, что штукатурка и не собирается отваливаться набухшими лепехами. Прислушиваясь к потайной жизни, он прошел вдоль труб отопления, заодно проверив, горячи ли они, и остановился. Перед ним оказалась торцевая стена, Арсений отчетливо видел ее, хотя до конца подвала свет добирался совсем истощившимся. И вместе с тем чувствовал ничем не объяснимую уверенность: если он протянет руку, то никакой преграды не встретит.
