Ему захотелось убежать, но Арсений уже вспомнил, что ждет его наверху. Внутри него самого усиливался требовательный зов: «Иди туда!» И звал он не к людям, а в ту темноту, которая то ли была перед ним, то ли мерещилась. Он даже принюхался: серой не пахло. И усмехнулся своим страхам: «А если там пропасть, что такого я могу потерять – кроме себя?»
Момент был не самым подходящим, но Арсений задумался: почему за тридцать с лишним лет он так и не смог найти никого, кроме себя самого? Да и себя… Разве нашел? Разве это и было его мечтой – скакать придурковатым Зайцем по разным квартирам? Развлекать подвыпивших взрослых и сюсюкать с чужими детьми… Самым непостижимым Арсению казалось то, что ему это нравилось. Вот только не давало покоя недавно возникшее убеждение: эта веселая мишура его жизни должна нанизываться на нечто настоящее, обладая чем не стыдно и умереть.
«Как же я за столько лет ни разу об этом не задумался?» Он нащупал такую же сухую штукатурку. Никакого хода и не было. Это должно было обрадовать его – одним видением меньше. А он чувствовал себя обманутым. И виноватым: смалодушничал, промедлил – и стена успела обрести свою обычную плотность. Ведь ход был…
Борясь с разочарованием, Арсений пошел обратно, рассеянно осматривая подвал. У него возникло ощущение, будто он возвращается к жизни, пройдя некое Чистилище. Он узнал дорогу… Куда? Это пока еще не открылось ему, но где-то у сердца тепло растекалась радость: оно уже принадлежит мне. Что-то должно было проступить из этой тьмы, и Арсений чувствовал, что готов ждать.
Очнувшись, он оглядел все вокруг другим взглядом. Ему пришло в голову, что этот пыльный, обжитый пауками подвал как нельзя лучше подходит для того, чтоб устроить Подземелье Ужасов. Одомашненный аттракцион со скелетом, вываливающимся из ниши с внезапным зловещим хохотом за спиной, громким скрежетом, звоном кандалов и еще всякой жутью, которую почему-то обожают все дети.
Мысли Арсения так и закрутились: «Вход сделаем платный… Можно накупить этих холодных липучек, никто не откажется сунуть такую штучку дружку за шиворот… В цирке ими торгуют? Надо узнать, откуда возят… Славка закупит оптом. Что еще? Кинжалы с уходящими внутрь лезвиями. Только слепой не завизжит, если замахнуться таким… Записать на кассету какие-нибудь стоны и вопли… Чучело волка обмазать фосфором – клыки горят и глаза!»
Он рассмеялся от радости, словно сам и был тем ребенком, который все это уже увидел, перепугался как следует и погордился тем, что выдержал. Теперь ему не страшно было выйти на свет, и тошноту как рукой сняло. Арсению даже не терпелось увидеть кого-нибудь, чтобы поделиться своей мрачноватой фантазией, которая – редкий случай! – одновременно сулила и удовольствие, и деньги.
Поднимаясь, он прислушивался к себе: кому рассказать первому? Услышанное в ответ заставило его остановиться. Катя? Почему Катя? Какое отношение она может иметь к этому кафе? К нему самому, наконец? Его радость сама собой изогнулась вопросительным знаком. Пытаясь защититься иронией, Арсений подумал: «Все дороги ведут ко дворцу Снежной королевы. Неужели Наташа действительно знала в ней Герду?» Ему не особо хотелось попасть в холодный дворец и проводить время собирая из кристаллов льда слово…
Остановившись, Арсений попытался вспомнить: что ж это за слово? И опять в памяти всплыл Наташин бред, замешанный на водке и детской истории о любви. Почему она сказала, что Герда отказалась спасать Кая? Разве Герда могла не спасти его? Разве могла допустить мысль о неспасении? Он громко сглотнул: если только… Да. Сказка могла сложиться совсем по-другому, если бы речь шла о взрослых людях. Ведь тогда выбор Кая означал бы измену.
– Какое слово складывал Кай во дворце Снежной королевы?
Оторвавшись от подсчетов, Наташа смешно подергала носом, напоминавшим маленький клювик. Не сумев самостоятельно перекинуть мостик из мира цифр в мир сказок (что так хорошо удавалось Кэрроллу!), она была вынуждена переспросить:
– Что-что? Какое слово?
Арсений терпеливо повторил и попытался по ее глазам угадать ответ прежде, чем она подберет к нему слово. Иногда ему это удавалось. Но Наташа и сама не вспомнила.
– А черт его знает, – отозвалась она, не придав вопросу того значения, какого он заслуживал.
– Дети в зале. Наслушаются от тебя и ляпнут дома. Больше их к нам не отпустят. И мы прогорим из-за твоего языка.
– Ты такой дальновидный! – она рассмеялась.
– Я еще более дальновидный, чем ты думаешь, – важно сообщил он.
И, усевшись за столик напротив нее, захлебывающимся шепотом рассказал обо всем, что привиделось ему в подвале. Кроме того, конечно, как вместо дальней стены ему почудился ход в темноту.
– Как ты это придумал?
У Арсения вразнобой задергались плечи:
– Да откуда я знаю! Придумал.
– Я вот подумала, тебе ведь нужен помощник… Я знаю только одного такого же заводного человека, как ты.
– Как я? Что еще за человек?
Он не дурачился. Он был удивлен так искренне, что Наташе вспомнилось, как не однажды Катя с восхищением говорила о нем: «Уникальный эгоист».
– А ты был уверен, что таких, как ты, больше нет?
