Может, это объяснялось тем, что в крови у нее всегда звучал джаз. С тех неразборчиво запомнившихся лет, когда дедушка впервые включил при ней запись Армстронга. Она прислушалась потому, что эта музыка ничуть не походила на ту, что звучала по радио. В этих ритмах была непредсказуемость, которая и придает жизни остроту.
Это заворожило ее, как затягивали сказки, в которых может случиться все что угодно. Из гребня вырастает густой лес… Брошенный платочек способен развернуться морем… Тогда она только воображала его, а теперь видела наяву уже не первый день, но море каждый раз застигало ее врасплох, и с языка готово было сорваться имя Бога, который только и мог создать эту красоту.
Ей хотелось встать на колени, но она, конечно, ни разу не поступила так, хоть вблизи от него и утрачивала всю свою насмешливость. Просто были вещи, которые она не умела делать напоказ, и молитва была первой в этом ряду.
Но хоть она не ходила в церковь, ей хотелось обвенчаться с тем, кто по общепринятым законам уже был ее мужем, но почему-то ей не под силу было на этом успокоиться. Противоречие сознавалось ею, но не удивляло. На ее взгляд, мир как раз на противоречиях и держался, ими и был интересен. Все античеловечные движения строились на стремлении стереть эти противоречия.
В такое время они почти не разговаривали друг с другом. Не потому, что так уж трепетно оберегали тишину ночи, которая и без того не была полной, просто им и так было хорошо. Взаимопроникновение уже не могло стать глубже от каких бы то ни было слов.
Краем глаза он посматривал, как она пошла, когда спуск закончился: чуть подавшись вперед, будто стремилась опередить саму себя. Он знал, что стоит ей долететь до берега – и она замрет у самой воды. И долго будет стоять не шевелясь, всматриваясь во что-то недостижимое – прячущееся то ли за горизонтом, то ли внутри нее. И ему останется только ждать, когда она вернется к нему.
Эти внезапные переходы от неудержимого порыва к созерцательности изумляли его и вызывали восхищение. Оно было теплое и живое, как ребенок, которого он пытался выносить за нее. Порой он думал, что эта любовь была врожденной, подобно способности видеть. И знал: отними у него эту любовь, и он почувствует, будто у него обкорнали душу. Наверное, он не умер бы, выживают же люди, потерявшие зрение, но мир погас бы для него.
Она вдруг спросила:
– Куда чайки прячутся на ночь?
– Не знаю. Предлагаешь поискать?
– Наверное, у них есть гнезда.
