– А! – Игорь рассмеялся, показав крепкие зубы, которыми, наверное, и гнул железо для своих обрубленных женщин с крыльями. – Тогда понятно… Спортивный азарт?
Отведя глаза, он спросил безразличным тоном:
– А с твоей-то как? Все? Крест поставили на могиле? Так, кажется, у Друниной… Девчонки эти стихи переписывали…
«С моей – кем? – удивился Арсений. – Неужели все уже знают про Светку?» Он уклончиво ответил:
– Ну, вроде того…
Тот протянул с поразившей Арсения мечтательностью:
– Изысканная женщина.
«Светка-то?!» – едва не вырвалось у Арсения, но он успел вспомнить, что каждый художник приносит в мир свое понятие о красоте. И об изысканности тоже. Рубенс наверняка впал бы в тоску от женщин Шагала…
– Спасибо тебе, – сказал он, вернувшись к цветку. – Если она выкинет его за мной следом, я тебе верну.
– Ну если… По рюмочке хочешь?
Он увидел себя трезвого и полумертвого в Катиной квартире и поспешно согласился:
– Давай. По чайной ложке.
Гольцев тотчас куда-то умчался. Поставив цветок перед собой, Арсений лег подбородком на скрещенные руки и стал разглядывать, как фиолетовые стрелки, перетекая в желтые, оплывают вниз, образуя в основании цветка озерцо. Синие искры вспыхивали в теплом золоте и тонули, чтобы вынырнуть в другом месте.
– Васильки!
– Что? – Мотор лодки тарахтел так, что они едва слышали друг друга, и приходилось кричать.
Она вытянула руку прямо перед его лицом:
– Смотри, сколько там васильков!
– Эй, ты что?! Хочешь, чтоб я сослепу на мель налетел?
– На мель? – прокричала она. – Это мысль. Тогда мы поселимся на этом острове и будем бегать голышом.
– Зимой ты будешь от этого в таком же восторге?
Помотав головой, она крикнула:
– Я не собираюсь жить здесь до зимы. Но одну-то ночь…
– Здесь? Так мы причаливаем?
Она наклонилась к его уху:
– Мне пойдет венок из васильков?
– Тебе пойдет даже из лопухов.
Она засмеялась и свесилась за правый борт. Брызги цеплялись за ее волосы, как дождинки за пожелтевшую траву. Он все поглядывал на нее и с трудом сдерживал желание погладить ее необыкновенные волосы. Но ему не так уж хорошо давалось управление лодкой, чтоб отпускать руль. Оставалось только смотреть на нее вполглаза и покрикивать от беспокойства:
– Львица, не заболей!
– Почему я – львица?
– Потому что у тебя грива…
Откинув голову, она покатилась со смеху:
– Грамотей! У львиц не бывает гривы.
– Но ты же не такая, как все.
– Может быть, и не такая. – Она улыбнулась сдержанно и мягко, одними уголками губ, на мгновение действительно став похожей на довольную кошку.
Переключив рычаг, он предупредил:
– Причаливаем.
– Я поняла.
– Ты чересчур догадлива для женщины.
– Ты – шовинист. Или как это называется?
– Догадлива, но плохо образованна.
– Кто говорил бы… Политех…
Лодка с хрустом прошлась по мелким камешкам и ткнулась в берег, но движения не прекратила. Она покачивалась и переминалась на мелководье, как лошадь, готовая к продолжению бега. Спрыгнув в воду, он подтащил лодку повыше. Потом протянул руку:
– Иди к носу.
– К твоему? Боюсь, я пропахла бензином.
– Это как раз не страшно. Уж твой-то запах я почую и через угарный газ.
Она шагнула на берег, но от толчка лодка рванулась назад, и нога у нее, соскользнув, неловко ударилась о камни.
