«Самый неуместный разговор, какой только можно представить после ночи любви», – подумал Арсений.
– Я не собирался говорить о ней. Я ведь ее едва знаю.
– «Чувствовать» не зависит от «знать». И наоборот.
– Не могу сказать, что понимаю, о чем ты говоришь.
– Я знаю. – Когда она улыбалась не пытаясь этого скрыть, ее губы становились моложе.
– Я не умею верить не понимая.
Арсений сказал так только из желания противоречить ей, объяснить которого он не мог. Откуда-то взялась – он не заметил – и все нарастала уверенность, что нужно бороться с этой женщиной, которая выглядела такой слабой и несчастной и все же пугала его. По-настоящему пугала.
– Как я оказался здесь?
Он понимал, что вопрос идиотский, но и перед этим все шло наперекосяк, так что портить уже было нечего.
– Ты хотел узнать ответ, а я постаралась, чтоб ты забыл вопрос. – Лиля улыбнулась чему-то проступившему в памяти.
– В ведьму играешь?
Ее плечо было узеньким, Арсений мог бы вывернуть его одним движением. Он погладил косточку и убрал руку.
– Я не ведьма, – сказала она так серьезно, что у него вдоль позвоночника скользнул холодок. – Я делаю только то, что, считаю, пойдет людям во благо. Ты знал, что сибирская саранка – это тоже лилия? Кудреватая… В старину считали, что человек, прикоснувшийся к саранке, становится настоящим сибирским богатырем. Так что никакого вреда для тебя…
– Я и не говорю о вреде. Я просто не люблю, когда мне морочат голову. Кому бы это понравилось?
– Я не могу выставить напоказ все, что… знаю. Делаю.
Арсений протяжно вздохнул:
– Убедила. Хочешь, я пожарю яичницу с гренками?
У Лили вырвался смешок, напомнивший птичий вскрик:
– Разве не наоборот?
…Хруст гренок сопровождал его, сливаясь со скрипом снега, в котором слышалось: «А может, если напихать в себя побольше женщин, они и вытеснят скопом эту одну?»
– Придумал! – Арсений остановился у ворот городского сада, который казался уснувшим на зиму.
Город вообще был почти пустым: женщины уже крошили салаты к новогоднему столу, и навстречу попадались одни мужчины, еще надеявшиеся в последние часы года отыскать смысл жизни. Да еще в каждом дворе возился какой-нибудь ребенок, казавшийся одиноким… Улыбнувшись им всем, Арсений побежал к дому, который так хорошо запомнил, хотя был там всего один раз.
Теперь снег несся ему навстречу. В нем уже не было задумчивой мягкости, снежинки стали меньше и остро кололи щеки. Изредка Арсений стирал их, стягивая перчатку, и прикосновение теплой руки казалось посторонним, хотя и не чужим: как будто его гладил близкий ему человек. Он не мог пожаловаться, будто у него нет такого человека, ведь была жива его мама… Но ее прикосновение было другим, не тем, какого ему хотелось. «Я за этим иду?» – Ему было так боязно, что он то и дело глупо усмехался.
Возле Катиного подъезда он перехватил девочку, взгляд которой показался ему рыскающим. Вытащив единственную купюру, оказавшуюся в кармане, Арсений показал ей:
– Хочешь на шоколадку?
– Не хватит, – с ходу подсчитала она. – Еще надо.
– Может, наскребу. – Он вытащил из кармана мелочь. – Руку можешь не тянуть, потом отдам.
– А чего надо делать?
Девочка оглянулась: возле соседнего подъезда переминались за разговорами старушки, так что этого странного человека особенно можно было не бояться.
Арсений перешел на деловой тон, который должен был успокоить и ее, и его самого:
– Поднимешься в восьмую квартиру и…
Притаившись на площадке первого этажа, он услышал, как открылась Катина дверь и голос девочки, мгновенно став жалостливым, как у побирушки, протянул:
– Тетенька, у вас никого из мужчин нету дома? Папе машину подтолкнуть, не заводится…
– Нет, девочка, – отозвалась Катя. – Мужчин у меня нет.
Арсений едва не завопил: «Сейчас будет!» – и потряс стиснутыми кулаками. Девочка оказалась возле него быстрее, чем захлопнулась дверь. Он без возражений высыпал мелочь в подставленные ладошки. «Волшебного слова номер два» она дожидаться не стала.
Рассчитав, что Катины окна выходят на другую сторону, он прямо у подъезда скатал небольшой снежный ком, несколько угловатый, но прочный, и бегом занес его на второй этаж. Стараясь производить как можно меньше шума, Арсений похлопал его, пытаясь сгладить углы, а к некоторым прижал ладони, надеясь растопить. От холода заныли кости, и пришлось подуть на руки.
Когда он опять выскочил во двор, второй шар был уже готов. Тычком подняв со лба шапку, его недавняя сообщница смущенно хмыкнула:
– Это вы сюрприз ей, да? Вы прям как наша учительница… Мама говорит, ей ничего не платят, а она все еще чего-то выдумывает… Зачем, а?
– Так веселее. – Он выглядел скорее испуганным.
Они вместе затащили по снежному кому и составили их один на другой, аккуратно слепив. Больше всего Арсений боялся, как бы не вышла какая-нибудь соседская старушка, у которой наверняка оказался бы пронзительный голос. Когда девочка сбежала вниз, Арсений обмотал снеговика своим шарфом и надел шапку. Вместо носа он воткнул шариковую ручку, а глаза сделал из оставшихся монеток. Вид у снеговика вышел ошалелым, но смешным.
