И перепады от самого солнечного веселья («У нее как ни спроси, все всегда хорошо!») к самой мрачной тоске – это тоже был джаз. Арни не сумел предвидеть, как безутешна может быть ее тоска, нескончаема, как последняя «ми», которая продолжает звучать, даже когда ушли музыканты.
И то, что она была со всеми на равных, но всегда оставалась чуточку над, – это тоже было от музыки, которую способен понять каждый, но для этого все же необходимо маленькое усилие. Едва уловимое… Чуть внимательней вслушаться. Чуть больше приоткрыть сердце. Чуть выше поднять голову. Такой она была.
Она приносила ему в губах вишенки, которые постукивали по подбородку и оставляли розовые пятнышки… Она любила сентиментальные романсы, которые иногда сама сочиняла, используя Гумилева или Блока. И когда пела их, аккомпанируя себе на старом фортепиано, стоявшем в кафе, у нее выступали слезы, а ему едва удавалось удержаться от смеха… А еще она пела под душем, спрятавшись от этого его не прозвучавшего, но угадываемого ею смеха, и тогда ему становилось жаль ее. Она не знала имен политиков, но часто перечитывала Паустовского и Грина, нараспев произнося вслух отдельные фразы. Она смеялась над гороскопами и все же прислушивалась, когда по радио сообщали, что сулят звезды на сегодня. И никогда не выбрасывала игрушки, которые дети забывали в кафе. Говорила, что еще помнит, как сама считала их живыми… А когда вместе с Арни смотрела боевики, в сердцах вскрикивала: «Вот черт!» И могла расплакаться над мелодрамой – взахлеб.
Несколько лет она вязала Арни свитер, но всякий раз ее осеняла новая идея, и готовое полотно оказывалось распущено… Она пекла ему пирожки с мясом и сама покупала билеты в театр, потому что он вечно забывал. Теперь ему казалось – он вообще ничего для нее не сделал…
«Захочет ли она оживать ради меня? Та смуглолицая девочка… Она ведь выбрала ее не случайно. Ничего более непохожего на меня нельзя и представить. Только такую любовь она пустит в свое сердце… Зачем же я еду?»
Но Арни знал, что не остановится. Одни лишь опасения, им же самим и придуманные, не могли с ним справиться. Он должен был дойти до конца и получить подтверждение своей ненужности. После этого можно будет повернуть назад, а можно отпустить собак и слиться со ступенями ее дворца – разницы он уже не почувствует. Она существует только в связке с надеждой…
…Он услышал птичий вскрик:
– О! Ты проснулся.
В голове тяжело прогудело: «Ли-ля…» Язык оказался сухим и неповоротливым. Арсений попытался заговорить, но первое же усилие утомило его и опять захотелось спать.
Она почти невесомо опустилась рядом:
– Ты, конечно же, ничего не помнишь!
– А-а? – выдавил он.
Его тянуло снова закрыть глаза, но под веками жгло, и Арсений решил, что так станет еще больнее.
– Ты пришел часов в одиннадцать вечера. Пришел – это, конечно, сильно сказано… Я еще удивилась: как ты смог найти меня в таком состоянии? Но почему ты пришел, я знаю…
Кремовый, с золотистыми лилиями халат смягчал остроту ее плеча, и сейчас Лиля не показалась ему такой худенькой. С ее словами Арсений мысленно согласился: «И я знаю. Скотина потому что…» Но произносить это вслух было слишком утомительно, его хватило только на движение бровями. Арсений тут же пожалел и об этом, потому что в голове что-то сдвинулось и тяжело зашумело.
«Я Царь-Колокол, – не разговаривая, Арсений уже мог насмешничать. – Грохнулся, загудел и раскололся».
– Ты пришел именно ко мне, потому что между нами существует особая связь.
«Существовала», – хотел было поправить он, но было довольно странно так говорить, лежа в ее постели.
– Не та связь, о которой ты подумал. – Она усмехнулась и сморщила рот. – Более глубокая. И длительная.
Арни сразу затосковал: «Сейчас ее понесет в прошлую жизнь…» Ему даже почудилось, что голубые глаза посветлели от настигшего ее прозрения.
– Разве у тебя нет ощущения, что мы встречались с тобой в прошлой жизни? – спросила Лиля.
– Нет, – честно сказал Арсений. – А должно быть?
– Я это видела… Нет, ты не улыбайся!
– Что ты… Надеюсь, мы жили не в Африке? Или я именно поэтому так плохо переношу жару? Во Вьетнаме тоже не хотелось бы…
Постаравшись не обидеться на его тон, она ответила:
– Однажды мы жили в Польше… В другой раз во Франции. Ты был братом моей подруги. Ничего не вспоминаешь?
– Ты так шутишь? Я что-то плохо соображаю…
Он попытался сесть повыше, чтобы не чувствовать себя тушкой, распластанной у ног богини Дианы. Отталкиваясь пятками, он смог немного заползти на подушку, но выпрямиться у него так и не получилось. Обращенная в колокол голова не желала держаться на тряпичной шее и все время запрокидывалась.
– Я не шучу. Возможно, это кажется странным, но я знаю, что все это было. Ты не помнишь, но я очень любила тебя.
– Это хорошо, – тускло отозвался Арсений. – Приятно думать, что хоть кто-то меня любил.
– А ты был сделан изо льда…
Он зажмурился. Много льда… Слишком много.
Наклонившись к нему движением опытной сиделки на отдыхе, Лиля спросила вроде бы ласково, но у него от ее голоса побежали мурашки:
