Живая вода полностью

– Почему же я тогда сразу тебя узнала? Катя приносила вашу свадебную фотографию. И я сразу тебя вспомнила.

Он заговорил с ней как с больным капризным ребенком:

– Разве такого не было раньше? Иногда видишь человека и чувствуешь близость с ним, еще ничего о нем не зная.

Покачав головой, Лиля показала свою странную, похожую на нестрашный оскал улыбку:

– Это был один-единственный раз.

«И у меня единственный», – внезапно вспомнил он.

…Она стояла на аллее возле саженца, такая серьезная и поглощенная собой. На ней были длинная расклешенная юбка и узкий пуловер, схваченный резинкой ниже бедер. Ему еще издали показалось, что у нее очень ученический вид, может, потому, что вязаные рукава были задраны до локтей, а под «лодочки» по тогдашней моде надеты белые носочки.

Волосы у нее были цвета молодой светлой коры, согретой солнцем, и среди деревьев выглядели очень естественно. А кожа казалась такой чистой и прозрачной, что он подумал: «Это каверинская Снегурочка выпрыгнула из сказки и решила пройтись по городу». Еще минуту назад он был уверен, что давно забыл все сказки…

Вслух он ляпнул что-то вроде: «Какая обалденная девчонка!» Она посмотрела на него с веселым изумлением. Наверное, такого ей еще никто не говорил…

– Дуб, – прошептал Арсений. – Это был дуб.

И закричал, вскочив:

– Я вспомнил! О господи, спасибо тебе! Я вспомнил, как мы с ней встретились!

Не разделив его восторга, Лиля равнодушно отозвалась:

– Возможно, тебе удастся и остальное вспомнить. Твоя воля сильнее моей… У Кати такого не получится.

– Я не верю, что она действительно хотела меня забыть.

– Ты уверен, что тебя невозможно разлюбить по доброй воле. – Лиля кивала, подтверждая чуть ли не каждое слово. – Именно это и держит меня уже столько лет.

Свечка совсем оплыла. Лиля села, зажав ладони коленями, и опустила голову. На шее трогательно проступил позвонок, а короткие желтоватые волосы свесились поникшим цветком, который уже ничем не оживить. Арсений подумал, что такая поза у самого черствого вызовет жалость и Лиля об этом знает, но все же присел перед ней и заглянул в глаза. Теперь они были серыми и тусклыми.

– Не надо, – попросил он. – Ты же все придумала.

Она согласилась:

– Может быть. Но разве это что-то меняет? Тебе вот кажется, что ты вспоминаешь ее… А если ты все это тоже придумываешь? Чем фантазия отличается от воспоминания? Это ведь тоже существует только в твоей голове!

Едва не повторив ее «может быть», Арсений очнулся:

– Нет! Все, что касается Кати, оно такое… живое!

– Кто знает… Теперь никто не сможет этого ни подтвердить, ни опровергнуть.

Будто зачитывая себе приговор, он раздельно произнес:

– Ты отказываешься мне помочь.

Она больше не прятала глаза:

– Не могу. Как ты не можешь полюбить меня. Я и не прошу тебя об этом. Я же понимаю, что любые способности имеют пределы… В этом нет никакой трагедии. – Лиля попыталась улыбнуться. – Тебе только нужно научиться находить хорошее в том, как все сложилось.

– Хорошее? Что здесь может быть хорошего?

Указав на окно, она заговорила голосом сказительницы:

– Смотри, с северной стороны стекло замерзло. Видишь, какие цветы? Не найдешь одинаковых. Считается, что зимой все умирает. Но ведь летом из года в год появляются одни и те же цветы. Никакого разнообразия. А зима в этом более изобретательна… То, что случилось с тобой, это вовсе не смерть, понимаешь? Это другая сторона жизни.

– Наверное, ты чувствуешь это лучше меня, – согласился Арсений. – Только и ты пойми: не хочу я никакой другой.

Она попросила:

– Не уходи. Все равно не уходи.

Он поднялся:

– Мне пора.

Когда Арсений открыл дверь подъезда, навстречу пахнуло морозным паром, словно январь шумно выдохнул ему в лицо. У него сразу заслезились глаза.

«Вот мерзкая погода, – с досадой подумал он, поеживаясь. – Опять похолодало…»

Вчерашний теплый день был подарен природой именно ему, чтоб он смог промчать на санях Катю, не обморозив ее. Может быть, ей даже стало бы жарко от рассыпанных вокруг огненных мандаринов и его близости…

«Нужно было дождаться ее! – затосковал он. – Откуда она могла знать, что я вернусь?»