Но под сердцем продолжало ныть: знала. Катя знала. Так она сказала, когда Арни вернулся и в первый раз, и во второй. И уже тогда обоим было понятно, что он будет возвращаться к ней вновь и вновь… Почему же она не дождалась его?
Этот вопрос не имел смысла, нечего было и задавать. Арсений понимал почему. Ему было неизвестно другое: что теперь делать? Может, нужно было включить этого несносного Гершвина, который почему-то так действовал на Катю… Не убегать… Выпросить альбом с фотографиями… Расхвалить так и не съеденный им торт… Выкинуть еще какую-нибудь штуку… Сейчас ему не приходило в голову ничего, что могло бы ее потрясти, но, может, лишь потому, что момент все равно был упущен?
Он собирался отправиться в кафе, но ничуть не удивился, обнаружив, что вышел к Катиному дому. К своему. «Все дороги ведут…» – Он захлебнулся фразой, увидев Катю. Она лепила снеговика. Другого снеговика. И с ней была девочка. Та самая, это Арсений сразу понял.
Прислонясь к карагачу с поседевшей от мороза корой, он смотрел на них, надеясь, что его не заметят. У девочки было слишком смуглое для зимы лицо, крупные зубы, которые так и сверкали, и темные, похожие на Катины, глаза. Она разгорячилась, катая снежные комки, и выбившиеся волосы прилипли к щекам. Арсению было видно, как, присев перед ней, Катя пальцами заправила влажные пряди. Обе они все время что-то говорили, и его мучило, что он не слышит этого. Почему-то ему казался важным их разговор…
«Она больше не слышит меня, – он весь одеревенел, точно карагач, к которому Арсений прислонился, пускал в него свои побеги. – Что я могу сделать такого, чтоб она заметила меня? Теперь она видит только этого ребенка».
Он повернулся, чтобы уйти, и его ослепило тонкое, как лезвие, облако. Затейник, живущий в Арсении, подсказал, что, будь он половчее, схватил бы этот небесный меч и помчался бы завоевывать свою Снежную королеву. Если б в соперниках у него был мужчина, Арни так и поступил бы. Но он понятия не имел, как воевать с ребенком…
В вестибюле кафе, чирикая и перескакивая с места на место, уже толкались девчонки. Им хотелось мороженого даже в такую погоду. Арсений поймал себя на том, что ему уже трудно понять это желание, и огорчился.
– Привет, – сказал он Наташе, которой чаще других приходилось выполнять обязанности гардеробщицы. – Я, как всегда, опоздал… Казнить будешь?
Прямые Наташины брови немного приподнялись:
– Заявки у тебя на столе.
– Думаешь, стоит? – спросил Арсений, не обернувшись.
Ей всегда удавалось его расслышать.
– Мам! – Он махнул рукой Реме, заполнявшей разноцветным мороженым блестящие вазочки.
Она просияла:
– Пришел! Ну, слава богу!
Приплясывающие у стойки девчонки оглянулись и не обнаружили в Арсении ничего, что могло бы так обрадовать. С холодными сладкими шариками он не шел ни в какое сравнение. Скорчив гримасу их надменным затылкам, Арсений прошел к себе и упал на диван.
«Вот она – моя могила, – подумал он и усмехнулся. – Сам себе ее вырыл».
Похмелье напоминало о себе ломотой в суставах, и хотелось то ли вывернуться наизнанку, то ли сжаться и затихнуть. Равнодушные рыбьи глаза наблюдали за ним, и Арсений вспомнил, что надо бы покормить их и пустить кислород, ведь, в отличие от него, этим существам все еще хотелось жить… Но ему тошно было даже думать о том, чтоб пошевелиться. Он привычно прикрылся надеждой: может, кто-нибудь из женщин уже сделал это за него?
В голове постукивало: «Два дня, два дня…»
Но это было не больно. Монотонно. Теперь все, что с ним происходило, должно было обрести характер монотонности. Она уводила от пропасти отчаяния – шажок… еще шажок… Много-много семенящих шажков…
«Черта с два! – Арсений рывком поднялся с дивана. – Нужно ей или нет, но я сделаю это чертово джаз-кафе! Она мечтала о нем… Что-то я должен дать ей взамен… всего».
Внезапно вспыхнуло: Катя подает ему намазанную клеем полосу обоев. Ее волосы непривычно собраны в косичку, и она напоминает Арсению медсестру военной поры. На ней простенькая футболка без рисунка, а ноги – голые. Даже во время ремонта он замечал, какие у нее ноги… А может, разглядел это только сейчас… Его обрадовало то, что увиделось: «Значит, это продолжается… Не прекратилось, когда я все узнал».
Он вздрогнул от скрипа двери и вернулся в свою так и не обжитую комнату. Еще пару секунд Арсений молча смотрел на брата, сливаясь с той реальностью, что заявляла свои права. Прижавшись спиной к прикрытой двери, Юра отрывисто, по-собачьи, спросил:
– Ну? Сработало?
– Что? А-а… Нет. Ее не оказалось дома.
– И ты ушел? – Юрка задышал так тяжело, что это стало слышно даже на расстоянии.
– Два дня осталось. Слишком мало.
– Два дня до чего?
– До ее свадьбы. Моя жена выходит замуж. Абсурд.
Губы у Юрки всегда были синеватыми и тонкими. Когда он волновался, они совсем исчезали.
– И что теперь? Все как есть? Так и останется?
Его взгляд затравленно метнулся в сторону. Не поймав его, Арсений со злостью спросил:
– А как еще? Что я могу поделать? Я попытался…
– Чего ты попытался?! Дождаться ее не мог?
