– Что взять?
Арсений повторил по слогам, пытаясь успокоиться:
– Антидот. Просто скажи, они сами знают.
– Ладно… Он может умереть?
Не дождавшись ответа, Светка заговорила с дежурной, а вопрос так и завис: «Он может умереть?»
– Нет, Юрка, нет! – шепотом взмолился Арсений. – Я же не имел в виду Светку, когда сказал, что все будет по-прежнему… Ты меня слышишь? Я говорил только о нас с Катей… Ты не умирай. Я к ней даже близко не подойду!
Его пальцы лихорадочно ползали по запястью брата, но внутри ничто не отзывалось пульсацией.
«Где он? – Арсению хотелось вскочить и убежать, но он упорно продолжал свой неумелый поиск. – Где ж этот чертов пульс?!»
Он уворачивался от мысли, что пульса просто нет. Разве так могло быть? Разве смерть имеет право врываться в их кафе, в их «Обжорку», где всегда так весело?
«Было. До того, как ушла Катя. До того, как я все испоганил». – Эти мысли сталкивались и норовили разорвать его голову, но оказалось, что она способна выдержать и это.
Он не спрашивал у Светы, что ей сказали. Не хотелось ни разговаривать с нею, ни видеть, ведь Арни все равно не смог бы разглядеть в ней никого, кроме соучастницы этого преступления. А у него еще оставалась надежда, что кто-нибудь убедит его, как детям внушают: это «только сказка», никакого преступления и не было. Не было.
Света присела рядом, не дотрагиваясь до мужа и не пытаясь дозваться, как будто знала больше Арсения, знала, что все, совершенное ими, доведено до конца.
– Собери белье, – отрывисто приказал Арсений, все еще не решаясь взглянуть на нее. – Вещи какие-нибудь…
Она отстраненно наблюдала за судорожными попытками Арсения отыскать хоть подобие пульса, хотя давно уже было ясно, что Юрка мертв.
– Только попробуй сказать, что ему не помогут!
– Я и не говорю…
– Так иди и собери вещи! – Арсения уже подтрясывало так, будто и в нем самом происходила ломка, имевшая другую природу, но не менее болезненная.
– Не ори. Разорался… Нечего на меня спихивать! Я его колоться не заставляла.
– Но ты его и не удерживала!
– Ты удерживал! Он же не ребенок был, – тем же сердитым тоном сказала Света. – Соображал, чем это может кончиться.
– Не смей говорить «был»! – Он замахнулся на нее.
На всякий случай увернувшись, Светка отскочила от них обоих. Фонарей за окном не было, и Арсений еле нашел ее взглядом в темном проеме коридора.
– Знаешь, что, – со злостью проговорила она, – возись с ним сам. Осточертело мне все это…
Арсений даже растерялся:
– Ты что? Он же… умирает.
– Вот-вот… Глянь-ка получше, он уже умер!
– Да как ты…
– Да я мать свою только похоронила! Я тут все равно не останусь. Знаю я вас! Сразу начнете вопить, что это я его загубила. Может, и я…
Прислушавшись к чему-то в себе, она убежденно добавила:
– С твоей помощью. Но тебя-то никто винить не будет! А я паршивая овца, ясное дело…
– «Скорая»! – Арсений вскочил и крикнул ей. – Включи свет! И убирайся, если хочешь… Я и без тебя справлюсь.
Светка взвизгнула:
– Вот и справлялся бы всегда! В туалете.
Вспышка заставила Арсения зажмуриться. Он бросился к двери, почти не видя ее, морщась от рези в глазах.
«Уходи, – твердил он. – Убирайся… Сука паршивая!»
Врач оказался ему по плечо, и Арсений подумал, что им вдвоем неудобно будет держать носилки, ведь в паре с ним была медсестра. Забрасывая их бессвязными фразами, из которых медикам самим предстояло извлечь суть, Арсений подталкивал их к лежавшему на полу брату, который в этой панике казался единственным владеющим собой человеком.
Арсений наспех поискал Светку и убедился, что вещи придется собирать самому. Он уже хотел бежать в их комнату, но тут врач недовольно спросил:
– Что ж так поздно вызвали? И на что надеются?
– А что…
Арсений замер, не договорив, и спокойно подумал: «Нет. Конечно, нет… Что Светка понимает в медицине?!»
– Он уже час как мертв, не меньше.
– Не меньше? – зачем-то повторил Арсений.
Медсестра заглянула ему в лицо:
– Он вам кем приходится? Слышите меня? Кто он вам?
– Брат.
Это слово оказалось не таким коротким, как он думал раньше. Оно растянулось на целую ночь. Одну из множества ночей, которые Юрка проводил вне дома. И все же совсем другую, одновременно пустую и переполненную ползающими по углам страхами, которые что-то нашептывали, только он не мог заставить себя прислушаться, и вспыхивающими – то ли внутри Арсения, то ли снаружи – пересвеченными кадрами. В них было неправдоподобно много солнца… Арсений подозревал, что на самом деле и в их детстве случались пасмурные дни, вот только они почему-то забылись, незаметно слились в своей серости с полным небытием, куда ушел Юрка. А солнце осталось.
Оно поблескивало в загнутых концах маленьких Юркиных лыж. Он то и дело оборачивался к Арсению, который всегда шел позади, чтоб не увлечься и не потерять малыша. Смешно пришепетывая оттого, что еще не все зубы выросли взамен выпавших молочных, Юрка выкрикивал строчки, которые неуклюже рифмовал на ходу:
