«Когда он перестал читать мне свои стихи?» – Арсений пытался вспомнить это, до боли в глазах всматриваясь в черный потолок. Мгновение назад там виднелся кусочек леса… Накануне был густой снегопад, и старые сосны картинно отяжелели. Было здорово, что появилось столько снега, можно было засунуть Юрку в сугроб так, чтоб только ноги с лыжами беспомощно загребали воздух. Арсений позволял себе наслаждаться не дольше пары секунд, потом рывком вытаскивал брата и отряхивал его. Мордаха у Юрки вся была облеплена снегом, а рот, который тогда был совсем маленьким, почти рыбьим, судорожно хватал воздух. Но он не плакал и никогда не жаловался матери.
«Мне всегда это нравилось, – с ненавистью сказал Арсений и себе сегодняшнему, и тому долговязому мальчишке, что снисходительно, одним пальцем, счищал снег с лица брата, – пользоваться его беспомощностью. Во всем. Со Светкой ведь было то же самое… Он ничего не мог мне сделать, и я это знал. Даже ударить не мог. Он дорожил мной. Это и есть любовь. Слышишь, сволочь?! А ты кого любил? Катю? Ты так дорожил ею, что она предпочла полжизни из памяти выкинуть, лишь бы забыть тебя…»
Темнота не старалась его усыпить и дать короткий отдых перед тем страшным, что должно было начаться с рассветом. Нужно будет сказать маме…
Арсений рывком перевернулся и нахлобучил подушку на голову: «Нет! Как я могу сказать ей?!» Рема любила Катю, любила Юрку… Он лишил ее сразу двоих, а взамен подсовывал себя, точно в нем одном могло быть больше того важного и очень разного, что несли в себе его жена и брат. Это было его очередным преступлением, подлогом, и Арсений слышал металлический грохот двери, которая запирала его в одиночной камере, куда он загнал себя сам, а вот выхода не нашел. Или его не было вообще?
Опомнился он уже на улице и остановился, озираясь: «Где это я? Значит, выход все же нашелся? Вот ведь как просто… Уйти, и все. И никому ничего не надо говорить. Оправдываться. Прощаться. Меня тоже нет. Разве так не может быть? Мир без меня. Все твердили, что я эгоист, но вот ведь я сам допускаю это…»
Уже что-то происходило вокруг: скупо переговаривались дворники, уставшие уже от одного только предчувствия работы; сонно урча, прогревались машины в раскрытых гаражах; тяжело и неровно громыхали трамваи. Арсений вбирал эти звуки с пугливой настороженностью человека, к которому неожиданно вернулся слух, но который еще не уверен, что сохранит его. Они не радовали, но и не огорчали, ведь напрямую не касались его жизни. А что именно теперь касалось ее, Арсений и сам еще не знал.
Удивившись, почему не окоченел от блуждания по улицам, он забрел на вокзал и поймал себя на том, что проходит мимо дежурных, невольно напрягаясь и выпрямляя спину. Словно бездомность уже могла проглядывать в любом его движении, как раньше он сам угадывал бродяг. Или ему только казалось, что угадывал… Может, это просто были люди, которым не хотелось возвращаться домой. «Это и есть бездомность». – Он вдруг вспомнил, что Катя хотела увидеть фильм «Дом там, где сердце». Она не знала, о чем он. Ее привлекло название.
Во внутреннем кармане у него было немного денег, по крайней мере хватило бы, чтоб уехать километров на двести от этого города, где он родился и похоронил себя. Самым невозможным для него оставалось возвращение… Куда? В кафе, где под каким-нибудь из столиков до сих пор, наверное, валяется пустой шприц? Или к матери, которой он так и не набрался храбрости сказать…
Время от времени Арсений принимался убеждать себя, что Славка с Наташей лучше знают, как поступать в таких случаях, и все сумеют устроить достойно… Может, даже достойнее, чем Юрка провел свою жизнь… Он повторял это и понимал, что цепляется за дешевые уловки.
Арсений остановился возле витрины со сдобными булочками и бутербродами и вздохнул: на вокзале не продавали его любимые снеки с грибами. Ему тут же стало стыдно, что он может думать о таком, но уже подумалось и ничего нельзя было с этим поделать. Хотя Арсений и пытался убедить себя, будто его стошнит от первого же куска, ему зверски хотелось есть. Не выдержав, он купил рогалик с кофе. Потом еще пропеченную до корочки плюшку с повидлом и, стыдясь себя самого, съел все это в два приема.
Никакой тошноты не возникло, и от этого Арсению стало еще хуже: значит, ничто в нем не протестовало против того отвратительного, что облепило его изнутри подобно тому, как стенки его аквариума постепенно обрастали гнилым налетом. Эта обнаруженная гниль органично входила в него, не вызывая отторжения, ведь перерождался он сам, переставая быть тем безобидным Арни, с которым всем было весело…
