– Нет, я позвонила Брэду и сказала, что мы болеем. Дома так уютно. Правда, холодно, тебе не кажется? Наверно, надо включить тепло.
– Будет нехорошо пахнуть, – сказал Кромвель, наклоняясь, чтобы поцеловать сына и жену, но та увернулась:
– Нет, никаких поцелуев. Мы заразились, а тебе надо на работу ходить.
– Позвони, если что-нибудь надо, я тогда зайду в магазин, как буду домой идти.
Уходя, Кромвель включил тепло.
Он не замечает их пристальных взглядов и утешений, и наконец они перестают заламывать руки и дарить открытки, которые Кромвель не читает, и возвращают ему его офис. Его лицо принимает пустое выражение – завесу пустоты, свойственную чиновникам, стену, которую Кромвель так легко строит между собой и остальным миром. Ради самозащиты он, когда захочет, может стать не собой.
В помещениях Центра фольклора в Библиотеке Конгресса до сих пор висят праздничные украшения – неудивительно: сейчас всё равно мёртвая неделя между Рождеством и Новым годом («мёртвая неделя… смерть… слабак…» – звучит в его голове), и лоскутные одеяла с картинами, изображающими сельский уют, скоро просто сменятся на красно-зелёные гирлянды. Доска для объявлений в главном зале украшена надписью «Счастливых праздников» – намеренно абстрактной, не упоминающей ни одну религию и не выделяющей христиан. Отдел американского фольклора сильно заботится о том, чтобы не оскорбить чьи-то чувства. Рождество прошло, и теперь снять украшения – задача тех, кто их повесил, но это подождёт, пока не пройдёт Новый год.
Подарки Уильяма достались местному клубу для мальчиков, подарки Мэйзи – её сестре. Когда семья Мэйзи после похорон была с Кромвелем – заботливые, взволнованные, не в силах держать себя в руках из-за его хладнокровия, – он ушёл на всю вторую половину дня, а когда вернулся, они уже убрали рождественскую ёлку, будто избавились от трупа. С другой стороны, пожалуй, так и было.
Офис Кромвеля забит распечатанными электронными письмами; записями устаревших форматов – Betamax, VHS, MiniDV – которые ждали, пока их оцифруют, а Сеть их переварит. Эти кассеты Хэтти либо не смогла обработать, либо оставила Кромвелю, специальность которого – народная музыка: таксономия, классификация, конвертирование старых записей в мелодии, мелодий – в ноты, нот – в компьютерный файл, на который можно давать перекрёстные ссылки. Что это – горная баллада? Плясовая из Аппалачей? Похоронная из низин? Негритянская полевая припевка? Что это за традиция? Что об этом говорит модель Маркова? Как одна модальность отличается от другой? Есть ли связи с колыбельными из Французской Гвинеи? Африканскими свадебными песнями? Военными заклинаниями коренных американцев? Как сделать из этого новую статью? Как получить из этой мелодии «да» на новый грант? «Заслужи своё существование» – вот гимн их отдела.
Кромвель садится за стол, включает компьютер, ждёт, и она незамедлительно появляется:
– Привет, – раздаётся от двери. Кромвель молчит. Взглянув на неё, он возвращается к компьютеру и выбирает, какие письма удалить. Теперь число на красной полосе, оповещающей о новых сообщениях в электронной почте, – всего 1,633.
Войдя, Вивьен закрывает за собой дверь; её волосы собраны в узел. Он чувствует особенный запах; Кромвель так и не понял, это ее собственный, или духов, или какого-то лосьона, крема для кожи, а может, и сочетание всего вышеупомянутого. Так или иначе, аромат Вивьен заполняет весь кабинет, и ноздри Кромвеля невольно расширяются, вбирая его – мелкое предательство, совершённое телом без разрешения.
– Я… – говорит Вивьен.
– Не надо, – говорит Кромвель. – Мне жаль. Тебе жаль. Всем жаль.
Она садится на стул у двери, оглядываясь на коридор – не заметил ли кто, что теперь она с Кромвелем:
– Я хотела зайти к тебе после похорон, но…
«Но разве можно женщине, с которой ты трахаешься, приходить на похороны женщины, на которой ты женат?»
Вивьен бездумно – или не совсем – вращает на пальце обручальное кольцо. Обручальное кольцо Кромвеля тоже с ним, хотя теперь его незачем носить – разве что на память.
Как будто он может забыть.
– Не сейчас, – отвечает Кромвель. Лицо Вивьен морщится. Он отстранённо осознаёт, сколько храбрости ей понадобилось, чтобы прийти сюда и заговорить с ним, и что надо бы сделать ради этого некоторую уступку, но Кромвель не представляет какую.
– Но скоро поговорим, – заканчивает он.
Вивьен смотрит на руки, а потом снова поднимает взгляд, и теперь её лицо более бесстрастно:
– Хэтти тебе не сказала?
– Нет, не сказала. Что?
– Матильда Паркер умерла. Наверно, это слишком скоро…
Кромвель отмахивается на её извинения. Да, его жена и сын мертвы – это уже все поняли. Он переспрашивает:
– Матильда Паркер? Не помню такой.
– Внучатая племянница Харлана Паркера.
Некогда он бы присвистнул от удивления, но теперь у Кромвеля нет сил:
– И?
– Она завещала всё, чем владела, Отделу фольклора, – Вивьен выдавливает улыбку, смягчающую выражение её лица. – Ты вернулся как нельзя вовремя.
