Он вспоминает Харлана Паркера – и как его можно забыть? Но при словах «Ты вернулся как нельзя вовремя» мысли Кромвеля начинают блуждать, раздвоившись. Запах Вивьен просочился в особняк с множеством дверей, ведущих в прошлое, устроился как дома и запустил каскад мыслей и воспоминаний: биение крови Вивьен во впадинке на её шее, вкус бледной-бледной кожи, тело, которое извивалось под ним и над ним; грубые простыни в отеле, жёстко трущиеся о кожу; смех Вивьен; её рот, касающийся Кромвеля; холодный пульс кондиционера, оставляющего на окнах съёмной комнаты капли от пара; подавленное во время рабочего дня желание, за которым следовали страх, вина и стыд. Ноздри Кромвеля снова невольно раздуваются, втягивая её запах. Тело в очередной раз предаёт его и память жены и сына. Все двери ведут не к Вивьен, а к
Они поженились молодыми, и Кромвель всегда был счастлив в браке. Казалось, в совместное будущее ведёт прямая дорога, залитая солнцем, а вокруг неё – дети, праздники, игровые площадки, смех. У его жены были добрые глаза и сардоническое чувство юмора: Кромвель обычно с трудом понимал, когда она шутит, а когда нет, что возбуждало в нём лишь больший интерес. Они встречались несколько месяцев, прежде чем хотя бы задумались о сексе – из-за природной чопорности обоих, беспорядочных соседей по общежитию и загруженных графиков. Войдя в Мэйзи впервые, Кромвель почувствовал себя крошечной пылинкой на поверхности океана, которым было её тело, и наслаждение этой незначительностью оглушало.
Однако его ум продолжает работать, удаляясь от неё и направляясь не к Вивьен, но к Харлану Паркеру, родившемуся в Спрингфилде, штат Миссури, в 1898 году у Фрэнсис и Тома Паркер. Его отец умер молодым, а его мать (Кромвель точно не помнил) – то ли, когда Харлан был подростком, то ли когда ещё не вступил в пубертат. Тогда старшая замужняя сестра Харлана вынуждена была заняться семейным домом и клочком земли, принадлежавшим им. Паркер в четырнадцать лет отправился на восток, в университет Вашингтона и Ли, где был лучшим учеником; обладал немалым талантом к музыке и, в особенности, игре на фортепиано. В семнадцать лет, вопреки желаниям профессоров, Харлан нашёл дорогу в Британию, чтобы вступить в Королевские военно-воздушные силы, но оказался слишком высоким и не поместился в кабине пилота. Тогда Харлан отправился сражаться в траншеях Соммы: ползать по мертвецам, погибшим среди грязи и своих кишок, когда звали маму по-английски, по-голландски, по-французски и по-немецки; прятаться от шальных облаков фосгена, пока на его мундире и в траншеях росла плесень. В 1918 году ему попали в бедро, и, проведя на войне два года, Харлану пришлось покинуть фронт. Выздоровев, он спустя два года после войны обошёл пол-Европы и написал воспоминания о Великой войне и своих путешествиях. Книга пользовалась некоторым успехом; больше всего внимания она привлекла благодаря интересу автора к судьбе простого народа – volk (слово, давшее имя отделу Кромвеля): рабочих, тружеников, угнетённых, обездоленных. Харлан также записывал слова немецких и австрийских народных песен, которые слышал в своих путешествиях; вернувшись домой, он сделал из этих путевых заметок более серьёзный труд – «От колыбели к песне: тевтонская музыкальная традиция». Он также написал ряд малоизвестных книг об американской народной музыке и истории шатокуа[27]. В тридцатых годах музыкальные этнографы из Библиотеки Конгресса дали Харлану поручение: записать и классифицировать народные песни Аппалачей, дельты Миссисипи и Озарка – и на этом его история кончается. Занявшись этой работой, он неожиданно её бросил, вернулся в дом своей сестры в Спрингфилде и провёл там остаток жизни, не выходя на улицу.
Вив перекладывает одну ногу на другую, наблюдая, влияет ли это на Кромвеля. Влияние мало, но всё же есть. Без сомнения, на его лице всё видно, и он задумывается, отражается ли там и презрение к себе?
Паркер. Легенда. Вив поджимает губы – трудно сказать, то ли в предвкушении, то ли от волнения. Паркер. Фольклорист, который в погоне за какой-то легендарной песней сошёл с ума и полез в бутылку, чтобы обрести забытье. Вив убирает прядку с шеи. Они сидят и смотрят друг на друга, позволяя чувствам говорить без слов, покручивая кольца и шаркая ногами. Всё тело Вивьен вгоняет Кромвеля в краску; она приятна и мягка для глаз, но чувство вины, сопутствующее ей, разъедает, точно кислота.
– Прости, – наконец говорит он. – Не знаю, что со мной не так.
Вивьен поднимается и застывает – он видит, что ей хочется прикоснуться к нему, но здесь это неразумно делать. Кромвель тоже хочет к ней прикоснуться, но ему кажется, что тогда в дверях с безмолвным упрёком появится его жена с бледным лицом и открытым ртом, ловящим воздух, и сыном на её руках, бесцветным, как простыня. Когда он нашёл их, они были белы как мел.
