Он останавливается в основной спальне – здесь, как нигде, чувствуется вся весомость и история дома. Комната весьма простая – королевская постель под роскошным и пышным одеялом, прикроватные тумбочки с недорогими, но элегантными лампами, в потоке света из окон стоит уютный диван – в доме Кромвеля подобная вещь бы скрывалась под кучей сохнущего белья, но здесь он совершенно пуст. Но и в его доме, осознаёт Кромвель, теперь он тоже был бы пуст; это чувствуется даже за полторы тысячи километров. Горе – это нарост, это прореха, это связь, тонкая, будто невесомый, хрупкий лист золота. Дом Кромвеля пуст, холоден, безмолвен, и это он никогда не сможет преодолеть. Кромвель словно уменьшается, падая под тяжестью смерти Мэйзи и Уильяма…
И вины, принимающей образ нагой женщины в номере отеля.
Гардероб полон женской одежды – футболки, деловые костюмы, пальто, свитеры, брюки, юбки, длинные платья; в ящиках гардероба – бельё, носки, ночные рубашки и пижамы, шарфы. На ковровом покрытии Кромвель замечает следы пылесоса. Вдруг он чувствует себя словно не здесь – он уже это делал, и недавно: сортировал и классифицировал вещи покойников. Что касается вещей Мэйзи, почти всё, что Кромвель не хотел, забрала её сестра, но все вещи его сына Уильяма остались – к такой разлуке Кромвель был не готов.
«В этих комнатах она жила и умерла», – думает он. В комнате пахнет свежестью, но не без оттенка тления. Возможно, когда рак перешёл в последнюю стадию, женщину перевезли в хоспис – или хоспис переехал сюда и, затаив дыхание, стал ждать, когда она умрёт. В мусорной корзине – пустой пузырёк из-под пилюль; аптечка в ванной пуста. Шкатулку с украшениями на комоде никто не тронул, и её содержимое по-прежнему сияет золотом и серебром. За дверью ванной висит халат – от него веет розовой водой.
Рано или поздно Кромвелю придётся всё это распродавать, чтобы превратить её одежду, её дом, её жизнь в деньги для своей Библиотеки. А пока он идёт дальше.
Кухня простая, хотя её явно любили и часто здесь бывали. На чугунной вешалке над столом для разделки мяса висит какофоническое собрание сковород и кастрюль, на подоконнике толпятся горшки с травами – тмин, орегано, шалфей. Оторвав веточку тмина, Кромвель трёт её в ладонях, заполняя неподвижную кухню ароматом весны, более тёплого времени года, потом закрывает глаза, подносит руки к носу и глубоко вдыхает. Он вспоминает: когда Уильяму было пять, летом они гуляли недалеко от дома и проходили мимо громадного куста розмарина. Тогда Кромвель оторвал веточку розмарина, потёр ладонями, будто пещерный человек, разводящий огонь из прутика, и сунул ладони сыну под нос. Ощущение аромата отразилось на лице мальчика, расцветая удивлением, а затем радостью. Всю дорогу Уильям держал его за руку и то и дело подносил розмарин к носу, вдыхая аромат. Славный мальчик.
Кромвель долго стоит с закрытыми глазами, наконец открывает их и роняет измятую веточку на пол.
В кухне есть дверь, ведущая на задний двор; он отпирает её и встаёт на траву. За домом растёт рощица деревьев, сейчас голых, а за ними – местный ручей. На земле под нагими ветвями ещё лежит снег. Летом, думает Кромвель, воздух был бы полон звуков: хруст веток и переливающийся шёпот листвы на ветру, сверчки, цикады, песни птичек-кардиналов, голоса мальчишек, играющих на улице в бейсбол или, может, футбол, крики радости или злости; далёкий лай собак, гудение воздуходува, удаляющийся рёв самолёта, уносящего множество людей далеко-далеко.
Есть и отдельный от дома гараж – чуть больше сарая, чуть меньше отдельного корпуса дома. На кольце, выданном ему, Кромвель находит ключ от боковой двери. Внутри – чистая и относительно новая газонокосилка и триммер, две метлы, несколько граблей и мотыг, клубок эластичных шнуров, пустые коробки из винного магазина, ящики из-под бутылок с молоком. Верстак и ящик с инструментами, банки из-под варенья, набитые гвоздями, шурупами, болтами и гайками, зелёная нейлоновая верёвка, клеевой пистолет, садовые ножницы и кусторезы. В гараже стоит также фургон «Субару» – ему не меньше двадцати лет, но он в хорошем состоянии. Руки Кромвеля находят выключатель и освещают помещение – он видит ещё одну дверь со множеством засовов и краской, облезающей в мозаичном порядке. Кажется, она ведёт в подсобку.
Кромвель открывает дверь и видит пустое помещение: старый стол и офисное кресло, а вокруг них – плесневеющие стопки написанных от руки, пожелтевших и едва различимых нот. На стенах висят гитара, дульцимер и банджо, посеревшие и потасканные от времени и пребывания в комнате без теплоизоляции, пронизываемой сквозняками. Сняв банджо, Кромвель видит, что струн нет. Гриф грубый на ощупь.
Он понимает: кто-то проводил здесь много времени подряд, возможно, целые годы, но это было десятки лет назад. У помещения беспокойная аура жилой комнаты, которую забыли и переделали для других целей.
