В юности он слушал виниловые пластинки: Куперен, Вивальди, Моцарт, Бетховен, Дебюсси, Холст, григорианские хоралы, ансамбли в духе Sounds of Blackness; Staple Singers, Долли Партон, саундтреки к мюзиклам – «Жижи», «Звуки музыки», «Парни и куколки», «Бригадун», «Виз»; Led Zeppelin, Майкл Джексон, Стиви Уандер, Принц, Fat Boys, Gap Band, Боб Дилан, Beatles, The Who, Питер Фрэмптон; всё это на виниле. Но это было очень давно, целую жизнь назад; единственное, что осталось после этой какофонии почти забытых звуков – ритуал винила: извлечение пластинки из конверта в торжественной тишине, сверкающий круг, поднятый к свету, чтобы рассмотреть – нет ли, о ужас, царапин? Тщательно установленная игла, чтение обложки пластинки, пока в динамике начинают шевелиться первые звуки – и волна музыки.
Смерть ритуала началась с аудиокассетами, а компакт-диски добили его ещё до того, как их заменила цифра. Но ритуал врос в саму сущность Кромвеля, и руки хорошо его помнили.
Он кладет пластинку на диск, накладывает маховик и осторожно – наклонившись так, что глаза остаются на уровне пластинки и иглы – опускает звукосниматель на ацетатную запись.
Негромкий треск – и из динамиков раздаются звуки.
Кромвель смотрит на Хэтти, сосредоточенную на своём пульте. Однако она замечает его взгляд, поднимает глаза и показывает большой палец вверх – уровень звука приемлем. Кромвель возвращает взор к блестящей непрерывной вращающейся пластинке, потом смотрит на белый конверт: «Смут Сойер, Бакханнон, Западная Виргиния. «Стаггер Ли», «Хватит прятаться в долине». Паркер писал как курица лапой, но, как ни странно, у Кромвеля прекрасно получается разбирать его почерк. По комнате плывут негромкие атональные гитарные аккорды, которые дымятся от шкварчащего жира бекона. Агрессивные блуждающие басы Смута («Мистера Сойера!» – думает Кромвель) дополняются живыми высокими нотами, и, невзирая на давность лет и треск записи с её оловянным звуком, живые вновь слышат песню человека, умершего десятилетия назад:
