Кромвель открывает книгу: «Харлан Паркер, Александрия, Вирджиния. 6 июля 1938 г. Описание секулярной народной музыки Западной Вирджинии, Кентукки и Теннесси, включая долину Миссисипи и горы Озарк, по заказу Библиотеки Конгресса». Он листает страницы – те покрыты тем же узким, тесно сжатым почерком, что на конвертах пластинок; строки сливаются в размытое пятно: «Как я успел выяснить, «Стаголи», или «Стакали», или «Стаггер Ли» получает новую модальность в устах и уме каждого нового исполнителя. Но, невзирая на всё обнаруженное мной морфологическое разнообразие, не могу не задумываться – вдруг за мириадом вариаций существует некая праверсия этой песни…»
Кромвель решается:
– Куплю проигрыватель. Не собираюсь рисковать потерей качества. Будем записывать здесь.
Когда он возвращается из «Бест-Бай» с проигрывателем для пластинок, Хэтти уже успевает превратить потайную комнату в приличный кабинет: нашла на антресолях карточные столики и складные стулья, а где-то ещё – свечу. Наверняка, чтобы прогнать запах «как между ног у старика».
Кромвель распаковывает проигрыватель. На него потрачено больше, чем планировалось – свыше четырехсот долларов: платёж по кредитке Кромвеля не прошёл, пришлось звонить в «Ситибанк» и слушать, как роботы снова и снова зачитывают, какую кнопку нажать для чего. Наконец он сумел поговорить с живым человеком и разобраться, а на будущее решил отправить проигрыватель по почте себе домой.
Кромвель эксгумирует проигрыватель из пластиковой обёртки и груды пенопласта, и комнату, вытесняя амбре ароматизированной свечи и плесени, наполняет странный, неприятный запах полимеров и химических катализаторов, ехавший в коробке из самого Китая, где проигрыватель собрали. Обёртку и пенопласт Кромвель аккуратно складывает обратно в коробку, для отправки домой. Найдя карточный столик слишком шатким, Кромвель приносит из спальни деревянный прикроватный стол, ставит проигрыватель на него и чуть трясёт подставку аппарата, проверяя, легко ли сбить его с ног. Машина стоит твёрдо. К её тылу Хэтти подключает один конец кабеля XLR, а другой – к своему пульту; второй кабель соединяет пульт с цифровым диктофоном TASCAM. Тут Хэтти останавливается и говорит:
– Кром, чуть не забыла! Однажды на барахолке нашлось двенадцать ацетатных пластинок Вуди Гатри, и это меня кое-чему научило, – порывшись в своём «Пеликане», она поднимает пластиковый контейнер: – Двухмиллиметровый сапфировый стилус. А то игла на этой штуке деламинирует тебе всю пластинку.
Хэтти достаёт что-то из контейнера, подходит к проигрывателю, заменяет его иглу на новую и возвращается к TASCAM’у, умещающемуся у неё в ладони и напоминающему старые трикодеры из «Стар-Трека». Затем Хэтти достаёт из «Пеликана» Bluetooth-колонку, включает её и соединяет оптическим кабелем разъём колонки и разъём для наушников у проигрывателя. Свои вешает на шею, подключив к пульту для микширования, со словами:
– Надо включить какую-нибудь пластинку, чтобы я испытала TASCAM и проверила уровни.
Будто бы помечая свою собственность, Кромвель ставит стул и проигрыватель у ящика с записями и садится ногами к ящику. Хэтти достаёт коробку, похожую на те, в которых продают бумажные платочки, но она вынимает оттуда пару белых нитриловых перчаток и бросает Кромвелю. Тот надевает их, не сводя глаз с содержимого ящика. По его оценкам, внутри не меньше восьмидесяти записей; все стоят вертикально. Трудно сказать, какие из этих пластинок деламинированы или испорчены и сколько их; однако единственные следы тления в ящике, невзирая на стоящий в комнате запах плесени, – пожелтевшие и хрупкие конверты на записях. Вынув одну пластинку из самого дальнего ряда, Кромвель смотрит на дату – 25 августа 1938 г. – и возвращает запись на место с таким благоговением, какое учёный дарит наглухо закупоренной пробирке с заразным патогеном. Кромвель достаёт другую пластинку, на этот раз из самого ближнего ряда, и читает поблекшую от времени карандашную пометку на белом конверте:
– 8 июня 1938 г. Смут Сойер, Бакханнон, Западная Виргиния.
Он вынимает пластинку, ощущая слабый рельеф бороздок на одной стороне. Другая гладкая как пластик – записи нет. Может, старые ацетатные пластинки позволяли делать записи только на одной стороне. Этого Кромвель не знает, спросит у Хэтти потом. Он уделяет время ацетатной поверхности, впитывая пальцами тактильные ощущения. Хэтти, надевшая наушники, смотрит на него, приподняв бровь. В этот момент Кромвелю хорошо; он будто бы занимается тем, что ему предназначено. Всю свою жизнь он трудился ради этого, столько всего перенёс; Вивьен далеко, Мэйзи и Уильям замолкли навек, и теперь Кромвель хочет запомнить этот миг.
