Для них подобная откровенность необычна, но в ожидании грядущего он весьма чувствителен к двусмысленностям. Кромвель не может толком отследить все мелочи, приведшие к тому, что их с Вив история закончилась так, как закончилась, – как не может отследить все мелочи, приведшие к тому, что история Мэйзи и Уильяма закончилась так, как закончилась. Он считал свой брак счастливым – если посмотреть на вещи отвлечённо, Кромвель был хорошим, верным мужем и любил свою жену, они были полностью друг другу верны. Пока не явилась Вивьен. Он не помнит, как все мелочи совпали так, что они с ней упали в постель. Кромвель и она были в Бостоне, на конвенте, посвящённом использованию марковской модели в классификации цифровых звукозаписей. Их номера находились на разных этажах, других коллег не было. Они с Вивьен всегда флиртовали, между ними всегда присутствовало влечение – но ничего серьёзного; он, в конце концов, был счастливо женат. Кромвель носил обручальное кольцо, Вивьен носила обручальное кольцо, и это непонятным ему образом делало их отношения безопасными. Она не собиралась бросать мужа, он не собирался бросать жену – их отношения были чем-то отдельным. У Вивьен был Джордж, у Кромвеля – Мэйзи, и, прежде чем Кромвель успел понять, что происходит, он был у Вивьен, а она – у него. Как просто. «Почему бы и нет? – подумал он. – От этого моя любовь к жене не уменьшается». О чём Кромвель не подумал, так это о том, как предательство станет разъедать ткань их близости с женой.
Стоит закрыть глаза или слишком долго о чём-то задуматься, как у него опускаются руки. Кроме случаев, когда он думает об этой двери и старом, рыжем от ржавчины замке «Мастер-Лок». За работу.
Хэтти уходит и тут же возвращается с ещё одной лампой – на этот раз из спальни. Поколебавшись, она подключает лампу к розетке:
– Надеюсь, дом от этого не сгорит – проводка тут на вид, в лучшем случае, из середины прошлого века.
Лампы расцветают, отбрасывая на стену круги света, которые сходятся на потолке. Кромвель подходит и изучает проигрыватель:
– «СаундСкрайбер», – приподняв стилус, осматривает: – Иглы нет. Смотри, – он указывает на тыльную сторону старой машины: – Вакуумные трубы и разъёмы.
Заглянув сзади, Хэтти присвистывает:
– Ни фига себе – кабели XLR. С ума сойти – мы до сих пор пользуемся теми же древними технологиями, что и в… когда там эту фиговину заперли.
– Важнее всего то, что он делал на эту машину записи.
– Алмазные диски? Виниловые? – переспрашивает она.
– Нет – или алюминиевые, или ацетатные.
Хэтти открывает ящик и кашляет – оттуда поднимается пыль.
– Вот то, за чем мы пришли, Кром!
Записи в белых конвертах, на каждом – надпись. Подняв верхний, Кромвель наклоняет его к лампе:
– «Люций Спун, государственная тюремная ферма Камминс. Арканзас. 13 июля 1938 г». Внизу написано «Харлан Паркер», – прищурившись, он разбирает слабую надпись карандашом: – Здесь написано «Стаголи». И слова.
– Какие слова?
– Песни, – отвечает Кромвель. – Песни.
Подобрав пластинку, Хэтти секунду разбирает почерк и вскоре читает:
– «Все, кто говорят о рае, в жизнь туда не попадут». Вестер Уайт, Алабама. Дата другая.
– Осторожнее, – говорит Кромвель. – Ацетатные покрытия портятся, и алюминиевые тоже.
– Сам осторожнее, – Хэтти бросает на него убийственный взгляд. – Успокойся, Кром. Я не собираюсь её ронять.
Они осторожно кладут пластинки обратно в ящик и закрывают крышку.
– Надо отнести их на первый этаж и проиграть в стереосистеме, – говорит Кромвель.
– Да, посмотрю, какие там разъёмы. Может, смогу подключить через мой микшер к TASCAM’у. Или просто возьмём какой-нибудь дешёвый проигрыватель, я запишу «через воздух» на него, как полевую запись. А в Вашингтоне, может, сделаем так же, но получше качеством.
– Нет, не надо дешёвых, – возражает Кромвель. – Здесь мне нужна запись высочайшего качества. Если надо, я куплю проигрыватель сам, на свои деньги; Библиотека мне возместит.
Говоря это, он сам не уверен в своих словах, но на самом деле Кромвелю всё равно. На фоне мрака, который заполонил его жизнь, смерть этой женщины и её завещание означают грант, деньги, публикации, а может быть, и цикл лекций. В завещании стоит название Библиотеки, но бенефициар тут – Кромвель; возможно, сейчас перед ним – работа всей (оставшейся) его жизни. По сравнению с этим сто или двести баксов на проигрыватель с хорошей иглой – ничто. Он потирает подбородок:
– Боюсь даже тащить их вниз – они могут быть очень хрупкими.
А ещё остаётся неисследованной картотека. Открыв верхний ящик, Кромвель видит – тот пуст, не считая пары рассыпающихся коричневых папок-«аккордеонов»; в одной из них лежат потёртые и жёлтые чеки. В нижнем ящике – бухгалтерская книга в обложке из синей ткани, углы и корешок обёрнуты кожей.
