Клянусь, я пытался. И на краткий миг действительно задремал и уснул – и опять этот сон. Я был совсем мальчиком, и мы с матерью снова находились на ярмарке шатокуа (нашей последней ярмарке вместе). Настроение было праздничным. Мать уже успела выпить бутылку вина, мы входили в ворота ярмарки, за которыми были шатры. Ворота, благодаря фантазии кого-то из организаторов, были в форме пасти, как у персонажа Рабле. Мать шла рука об руку с её новым кавалером, бледным и высоким Мэттью Инсуллом, который дал мне десять центов с разрешением тратить на что захочу. Я убежал смотреть негритянских певцов и танцоров. В своём нью-йоркском детстве я нередко ходил на Матушку Шатокуа – самую первую из таких ярмарок, которая превратилась в традицию и разошлась по всей стране, став пышнее: теперь шатрам не было счёта, кое-где лекторы рассказывали об истории земледелия, богословии, философии, естественных науках. Поэтому я не удивился, что царство моих снов обрело облик этой ярмарки. Все чувства впали в летаргию, словно на них набросили одеяло; я двигался, будто плыл в патоке… или тонул в воде.
Негры пели и плясали на грубо сколоченной из сосновых досок сцене при неверном свете керосиновых ламп. Я захлопал и отдал им десять центов, и артисты подарили мне конфеты из перечной мяты. Сначала они играли «Господь велик», «Возьми меня за руку» и «Да воспламенится сердце моё», но потом увидели, что спиричуэлсы мне наскучили (даже в детстве я не любил церковь), и решили исполнить более оживлённую, развязную песню. Стояла ночь, парочки танцевали в темноте, некоторые бесстыдно целовались, но в основном просто держались за руки. Все люди и лица были белыми – белые пришли поглядеть на южных менестрелей. Песни становились громче и громче, от некоторых я краснел, от некоторых хотел пуститься в пляс. Кто-то из чернокожих артистов и артисток сошёл с грубых сосновых подмостков, освещённых рампой из керосиновых ламп; музыканты собрались вокруг меня, смеясь, негритянки стали прижимать меня, ещё маленького мальчика, к грудям, целовали, потом затащили на сцену и начали плясать, ухватив меня за руки. Артисты пели песню за песней, смеялись и подражали выговору Билла Монро, словно он тут был главным исполнителем. Потом стало тихо, и добрый чернокожий музыкант усадил меня на скамейку на одной из сторон сцены, будто я был почётным гостем, принцем каким-нибудь. И вдруг откуда-то из-за спины этого музыканта послышалось незамысловатое пение.
