– Кром, – говорит Хэтти. Она обеспокоенно смотрит на него. Кромвель встряхивает головой и поднимает взгляд от полевого дневника. – Уже поздно. Ещё пластинку.
– Так странно. Паркер прыгает с одного на другое, – замечает Кромвель, постукивая по обложке.
– В смысле?
– То описывает песни, то свои сны. Я слышал, что у него в детстве утонула мать, но не думал, что это так повлияло на него.
Хэтти берёт у него дневник и, нахмурившись, читает.
Встав, Кромвель потягивается, выходит из тайной комнаты, идёт в туалет, мочится, моет руки и лицо. Вытирая руки о полотенце, он безучастно думает, кто теперь будет его стирать, когда хозяйка дома умерла, – может, сам Кромвель? Поднеся полотенце к носу, он ощущает призрачный запах стирального порошка и вспоминает о повседневной рутине жилого дома – стирке, выносе мусора, грязных раковинах и унитазах, недоеденной еде в холодильнике, словом, мусоре, оставляемом семейной жизнью.
Кромвель обычно готовил и хозяйствовал на кухне, но Мэйзи настаивала, что стирать должна сама. Как она с улыбкой говорила:
– Ты не умеешь складывать одежду, а пока гладишь, спалишь дом.
Он занимался двором, канализацией и окнами, она – туалетами и ванными, он чистил кошачий лоток, она кормила и чистила самого кота. Это разделение труда выработалось за двенадцать лет вместе, сначала ещё в университете, потом, на протяжении их ранней трудовой жизни – в квартире, потом в кондоминиуме, потом в частном доме. Прогресс определённо был налицо, и родители Кромвеля одобряли. Он был человеком, который всегда поступает правильно, чья жизнь всегда идёт предсказуемым ходом.
Мэйзи всегда стирала сама, но просила помощи Кромвеля, когда застилала постели. Когда они накидывали простыни на матрас, те слегка вздувались, словно парус, ловя в себя свет из окна. Белый цвет спальни говорил о чистоте. Когда Уильям был совсем маленьким и болел, они спали по обе стороны от него. Мальчик сладко дышал Кромвелю в нос.
– Чем мы это заслужили? – шептала Мэйзи, вглядываясь сыну в лицо.
– Не знаю. Кто вообще чего-то заслуживает?
