– Мы заслуживаем, – она поцеловала сына в макушку. – Мы заслуживаем это. Он заслуживает это.
Паркер писал: «Ни у чего нет конца – есть только разные начала». Кромвелю эта фраза запомнилась.
Оказавшись в спальне, он видит, что солнце уже село, и понимает, что голоден. Они забыли про обед. Легко забыть о потребностях тела, когда ум занят другим.
– Давай сворачивать всё, – говорит Кромвель Хэтти. Та поднимает бровь, но не возражает; отложив дневник, она снимает с шеи наушники, укладывает их в свой «Пеликан», мягкий изнутри, и оставляет TASСAM заряжаться в спальне снаружи.
– Так дико это всё, – говорит она. – Двое мужиков на задании от правительства ездят по стране, спят в машине и записывают народные песни. Сейчас всё совсем по-другому.
– Вряд ли. Просто нас лучше финансируют, – замечает Кромвель. – По крайней мере, в этом году.
Он видит, что Хэтти обеспокоена, и ждёт.
– Нет, – продолжает она, – в смысле, этот чувак странный. У него, можно сказать, стояк на «Стаггера Ли», и, знаешь, Кром, у этой песенки есть такие расистские версии…
– Да, но этим она и интересна с точки зрения музыкальной антропологии, – возражает Кромвель, пожимая плечами. – Почти все песни изначально были неприличными.
– Нет, я не об этом.
– А о чём тогда?
– Не знаю. Эта комната, запертая дверь, странные сны Паркера – что-то тут нечисто.
– Уверен, ты права. Давай пообедаем, а потом, может, ещё поработаем с пластинками. Будем надеяться, дневник поможет нам понять, что именно нечисто.
Невзирая на суровое выражение лица и поджатые губы, Хэтти кивает. Они встают, спускаются и выходят к машине.
– Сколько, думаешь, времени займёт оцифровка всех пластинок? – спрашивает Кромвель.
– Наверно, ещё пару дней, – она пожимает плечами, залезая в «Субурбан»: – Можем сколько хочешь здесь просидеть, если тебе… – Пауза. – Нужно растянуть время. Наверно, это так себе – возвращаться в пустой…
– Нет. Надо помнить о деньгах налогоплательщиков, – Кромвель умалчивает о том, что вряд ли время или расстояние способны его излечить.
После дешёвого ужина в ближайшем «Деннис» они возвращаются в отель и, решив, что дальнейшая оцифровка записей может подождать до утра, расходятся по номерам.
Тишина. Кромвель долго лежит в постели и думает о весне, которая принесёт с собой хлопоты вокруг их александрийского дома: подстригание кустов сирени и мирта, стрижка газона, прополка сорняков, разбор зимнего бурелома. А затем наступит долгая летняя жара, и с ней – далёкое, успокаивающее гудение чужих газонокосилок и запах свежескошенной травы. Но ещё нескоро. Раньше лето обещало праздники – дни рождения, Четвёртое июля, а потом, когда жара спадёт, и пёструю ярмарку. Но не теперь. Этим летом Уильяму было бы семь. Кромвель вёл бы его за руку по ярмарке, они смеялись бы вместе на колесе обозрения, ели корн-доги и торт-муравейник, дышали бы запахом сахарной ваты и вернулись бы к Мэйзи счастливыми, взбудораженными и усталыми. А ночью, после того, как Уильям ляжет спать, Мэйзи и он прижимались бы друг другу в темноте и припадали бы к губам друг друга, боясь, что сын вот-вот проснётся и покажется в дверях, потому что хочет спать с родителями.
Кромвель встаёт и ходит по номеру, весьма похожему на последний, в котором Вивьен и он нередко бывали вместе. Теперь Кромвель думает о её теле, о том, как часто они трахались в дешёвой сборно-разборной душевой кабине и, падая друг на друга, ложились в постель, чтобы вода на их телах высохла; о том, как он пристально смотрел на свой член, входящий в неё, потом – снова на её лицо, будто в этом акте было нечто бесконечно большее, чем простой адюльтер.
Как легко его мысли переходят от Мэйзи к Вивьен.
В животе у Кромвеля шевелятся остатки ужина. Он успевает в туалет, и еда, царапая грудь, выходит мерзким сгустком, но легче не становится. Встав с колен и посмотрев на рвоту, крутящуюся на белом фарфоре, Кромвель смывает её. Вот и всё – больше нет. Так просто.
Когда в его дверь стучат, уже поздно. Встав с постели, Кромвель подходит к глазку – снаружи, как ни странно, очень темно. Сначала ему кажется, это Хэтти решила подшутить, зажав пальцем глазок снаружи – это в её духе. Он открывает дверь со словами:
– Да, да, очень смешно…
Коридор пуст.
Кромвель смотрит влево и вправо по коридору на втором этаже отеля – никого. Он отодвигает задвижку, чтобы дверь не захлопнулась и не заперлась, и подходит к лифтам (одна из кабин движется), проверяя – может быть, номера этажей на цифровых дисплеях не те? Но ошибки нет – номер этажа на дисплее по-прежнему «2». Спертый воздух коридора чуть-чуть пахнет… дымом? Алкоголем? Сексом? Кромвель не понимает. Он готов поклясться, только что кто-то шёл по коридору мимо его номера, но теперь никого нет.
Вернувшись в номер и заперев дверь, Кромвель снова смотрит в глазок – теперь в него ясно виден выпуклый узор ковра. Позабыв о произошедшем, Кромвель возвращается в постель, но теперь спать совсем не хочется.
Около полуночи он выходит из номера, отправляясь в дом Паркеров.
