– А про Чайковского?
– Ещё тысячу прибавь – и про него тоже.
– Тогда я вообще ничего не понимаю. – И не старайся. Просто живи.
– Жаль родить не случилось, может, в ребёнке я нашла бы себя.
– Дети рождаются не для нас. Дети рождаются для будущего, в котором наше место с краю. И не надо отравлять им жизнь, надо уважать свободу воли. Человек вправе принимать решения, которые нужны именно ему, а не маме с папой. Можешь мне верить, у меня четверо. Асият помолчала и нехотя добавила:
– В перспективе – без отца: мы с Гамидом разводимся. – Как?! – ахнула Зоя Николаевна.
– А вот так. – Кумычка нервно засмеялась. – Влюбился мой благоверный в русскую девушку. Мне тридцать пять, ему сорок, а ей девятнадцать. Большая, мягкая и рыжая. Уже беременна.
Катя удивилась проворству сварщика, такого скромняги с виду, а кастелянша возмутилась:
– Ну, зараза! Да он тебе в подмётки не годится: простой работяга, а у самой образование высшее. Никуда он не денется.
– Вокруг меня всегда было много мужчин, умных, видных, даже богатых, один – вообще криминальный авторитет, суперсексуальный. А я выбрала этого. – Асият хотела пожать тонкими плечами, но лишь повернула голову – мешал гипс. – Любовь!
Пожилая соседка мечтательно повторила:
– Любовь… – И тут же спохватилась: – Сукин сын он, как все мужики! Правда, мой был порядочный, но, может, я чего-то не знаю?
– Гамид хороший, чуткий, заботливый! – громко воскликнула кумычка звенящим в ночной тишине голосом. – Быть вместе по любви – да, по любви – это прекрасно! А так – зачем удерживать, мучиться? Мы живём сегодня, и жизнь только одна, другой не будет. Не хочу выглядеть несчастной, мятой, жалкой. Вернусь с детьми на родину. Прежней уже не стану никогда – во мне не только рука сломалась, но надо беречь силы и сохранять форму.
– Правильно, – заявила Зоя Николаевна. – Ещё лучше замуж выйдешь. Красавица, опять же – профессия денежная.
– Да. Дорого бы заплатила, чтобы вернуть Гамида, но… Любовь нельзя купить. А то, что покупается, эрзац любви.
– Эрзац, – выпятив губы, недоверчиво повторила кастелянша незнакомое слово и покачала головой.
Катя долго не могла уснуть, мешали мысли. Да правда ли, что она не любит Володю? Может, это и есть любовь? Нет, наверное, любовь всё-таки что-то другое, сверхъестественное, необъяснимое, хотя возможно, так подсказывает литературное воспитание. А если бы муж её бросил, как Гамид, получилось бы снова себя обрести? Вряд ли. Перемены не для таких, как она, перемены для сильных.
Неожиданно в часы посещений в больничной палате появилась библиотекарша Прошкина. Выложила на тумбочку сникерс, тульский пряник и пояснила: лишь вчера случайно узнала, что бывшая отдыхающая попала в больницу. Чем помочь?
Катя растерялась. Мало того, что малознакомая женщина озабочена её положением, так ещё потратилась на гостинцы. Небось, себе таких сладостей не позволяет. Больная достала маленький кипятильник, который всегда брала в дорогу, пакетики Lipton, и они вдвоём с библиотекаршей выпили чаю, пахнущего бергамотом, и съели пряник. Но этим дело не кончилось. Ольга стала приходить после работы почти каждый день, сообщала новости, рассказывала случаи из своей жизни и всегда что-нибудь приносила – ветку винограда, пару яблок, персик, наверняка причиняя непоправимый ущерб своему бюджету. Ситуация Катю беспокоила, но не выгонять же посетительницу. Единственно, чем можно отблагодарить – внимательно слушать. Они уходили в небольшой коридорный дивертикул, громко именуемый холлом, и сидели там до вечера.
Оказалось, мир Ольги богаче, чем можно было предположить. Окончила библиотечный техникум, заочно, работая посудомойкой в летней столовой, самостоятельно выучила французский язык, и хотя говорить на нём не могла, читала в подлиннике Рембо, Вийона, обожаемых «Отверженных» Гюго. Под влиянием «Хаджи Мурата» изучила историю Кавказа и во время отпуска подрабатывала гидом – всё лишний рубль, да и что делать одинокой женщине целый месяц? Книги она успевала глотать на работе: читателей мало, особенно зимой. Число посещений по давней традиции полагалось увеличивать вдвое, чтобы заведующая имела основание выписывать работникам премии, пусть небольшие.
Коллеги Ольгу не любили, но терпели, как терпят обиженных Богом, старались не делать замечаний, чтобы не нарваться на снисходительный взгляд. А как прикажете смотреть на людей, природой и судьбой не обделённых, но вынужденных приспосабливаться к тому, что противоречит их собственным нравственным воззрениям? Или, наоборот, не противоречит. Оля была бескомпромиссна и говорила то, что думает, это всегда неудобно.
Ещё она презирала мужчин. Больше даже не тех, кто кисло кривился, а кто пугливо отводил взгляд, словно виноватый в её уродстве. Да какая же она уродка? Одеть прилично, постричь по моде, глаза тушью подвести, а главное, зубы вставить. Будет не хуже других, а некоторых и получше.
