Она привыкла выполнять обещания, и впервые с тех пор, как спала на чужом диване, мысли не дали ей заснуть до утра. С предметами и чувствами, выпадающими из ряда вон, слишком много мороки и никогда не знаешь, чем всё обернётся. Предложение Ольги – далеко от реальности. Чтобы разрушить, умения не требуется, разрушать всегда легко и всегда плохо. Гладко во всём никогда ни у кого не бывает. К издержкам своей жизни она приспособилась, умела существовать в обстоятельствах, которые понимала. Знала наверняка, что произойдёт в понедельник, во вторник, что вечером скажет Володя, где они встретят Новый Год. По возвращении домой всё обратится к старому, привычному, а остаться здесь, значит начать совсем новую жизнь, незнакомую, неудобную, лишённую предсказуемости и привычного комфорта. Как эта жизнь сложится, можно только гадать. И какая цель? Ради чего ломать готовое? Вспомнился диагноз, озвученный Асият: «Во мне не только рука сломалась…» «А у меня нога, – подумала Катя. – При чём тут нога? Бред какой-то».
Утром, ничего не говоря Ольге, она купила билет до Ленинграда. Испытывая неясную печаль, долго бродила по посёлку, прощаясь с любимыми местами, пообедала в знакомом кафе и вспомнила: надо же позвонить Володе, сказать, какой вагон и когда встречать. Чуть не позабыла. Что с нею твориться?
Короткая дорога к почте шла через рынок, где Катя неожиданно почти столкнулась с мужем Асият, гружёный покупками, он сопровождал свою новую любовь. Так вот она какая: полная, розовощёкая, испытывающая восторг от жизни, прямо «Купчиха за чаем» Кустодиева из Русского музея. Неспешно продвигаясь между рядами, влюблённые время от времени смотрели друг на друга с такой всепоглощающей нежностью, что у Кати зазвенело в ушах. Словно в гипнозе следовала она за счастливой парой мимо овощей и фруктов семи цветов радуги, над которыми стоял духовитый аромат зелени и специй.
Армянин, торговец персиками, увидев грудастую молодую женщину с белыми ресницами, зацокал языком:
– Купи. Хороший, сладкий.
Пава взяла плод, понюхала, слегка помяла пухлыми пальцами, взвесила в руке и плавно положила назад, на вершину пирамиды. Выпятила нижнюю губку:
– Я спелый хочу.
И поплыла дальше. Армянин спохватился:
– Э, брать будешь? Дешевле отдам…
И потух.
– Завидуешь! – с гордостью произнёс даргинец и проследовал за любовницей к выходу.
Катя весь оставшийся путь до почты шла с задумчивым лицом. В переговорной заказала стандартный трёхминутный разговор и вошла в кабинку номер пять, приняв это за знак: пять – хорошее число.
Володя звонку обрадовался. – Ну, наконец-то! Билет взяла? – Взяла. На четверг. – Какой вагон?
– Седьмой. Но я не приеду. Я ухожу. Он не понял: – Куда?
Она помолчала – действительно, куда? – Никуда. От тебя ухожу. – Почему?!
– Не вечно же летом ужинать в шерстяных носках.
Взволнованный муж совсем сбился с толку. – В каких носках? – Шер-стя-ных. – Не понял.
– Жаль.
Катя повесила трубку, чтобы не продолжать бессмысленный разговор. Свернула на набережную, спустилась к воде и села прямо на камни. У самых ног слабая волна любовно облизывала гальку. Море никогда не числилось у неё в приоритетах, пока она его не понюхала, не попробовала на вкус, пока сердце не ощутило вечного движения неразгаданной стихии, уходящей за горизонт.
Сидела долго, без мыслей, закрыв глаза и подставив лицо свежему бризу. К ночи море, как обычно, совсем угомонилось, потемнело, подмигивая в свете луны топазовым глазом. Дышалось легко. Так легко не было давно, может быть никогда.
Если я имею дар пророчества и знаю все тайны,
и имею всякое познание и всю веру,
так что могу и горы переставлять,
а не имею любви, – то я ничто.
Рано утром меня привычно разбудил шум стиральной машины. Стало быть, умытый пол в кухне влажно блестит, туалет благоухает, как цветочная клумба, а заварной чайник скоро дождётся кипятка. Всё это означает, что дочь приступила к своим обязанностям по уходу за престарелой матерью. Престарелая мать – это я.
Сейчас она войдёт в спальню, раскрасневшаяся от физических усилий, в длинных резиновых перчатках. Натирая яркой тряпкой полированные поверхности и не глядя на меня, отстранённо буркнет:
– Привет! Ты как?
Мамой Лена меня не называет, мне тоскливо, но нельзя же об этом просить. Ну, не называет, значит не получается. Живу духовным отшельником – забота есть, а тепла и близости нет. Иногда думаю, лучше бы не приходила совсем. Найму равнодушную сиделку с фальшивой улыбкой, и никто не будет случайно подвернувшимся словом обжигать до волдырей мой хрупкий внутренний мир. Но боюсь, моя девочка обидится. Надо сдерживаться, чтобы потом не жалеть, быть умнее. И терпеливее. Должна же долгая жизнь хоть чему-то научить? Отвечаю с улыбкой:
– Доброе утро, детка. Спасибо, нормально.
