Встречались парни, которые узнав, что девица живёт одна в высотке у рынка, были не прочь жениться на квартирке-то. Но у Ольги нюх, как у спаниеля, чужие намерения понимала с полувзгляда, с полуслова. Потому, наверное, и потянулась сердцем к заезжей курортнице из Ленинграда, которая выглядела искренней. Да не просто потянулась, а полюбила.
За что? Ничего особенного Катя для неё не сделала. Ну, за книжками ходила часто, общалась, как с равной, в некрасивое лицо смотрела без смущения, иногда, покупая себе мороженое, и ей заносила вафельный стаканчик. Тщетно искать объяснений. Давно стало общим местом, что узреть, откуда пришла любовь так же трудно, как легко объяснить нелюбовь.
Прошёл месяц. Первой из больницы выписали Асият. С рукой на перевязи она спустилась вниз, где её ждали дети и Гамид. Высокий, ломкий, как кузнечик, в своей потёртой сванке, он бросился навстречу жене, горячо и громко тараторя, размахивая руками. Мальчики отошли в сторонку, чтобы не мешать родителям.
– Интересно, в чём он хочет её убедить? – поинтересовалась Катя, вместе с Зоей Николаевной наблюдая сцену из открытого окна.
– А я тебе сейчас переведу, мой муж тоже объяснялся с односельчанами по– кумыкски, это самый простой и распространённый язык в Дагестане. Так, так. Потаскун говорит, что любовь сильнее его. «Я тебя тоже люблю, но как мне разорваться надвое? Пойми и не держи зла, не проклинай, умоляю». Хорош гусь! Сына просит ему оставить, хоть одного, старшего, сыну нужен мужчина.
Неожиданно Асият показала Гамиду фигу и ответила по-русски:
– Кукишь тебе! Мужчину я детям обеспечу, не волнуйся.
Сварщик, не ожидавший от жены такой грубости, закрыл лицо руками. Она смутилась и добавила:
– А ты сам у них спроси: захотят жить с тобой – бери хоть всех!
Гамид совсем растерялся, засуетился, потоптался на месте и неуверенно пошёл к ребятам, сидевшим кучкой на корточках у самой реки. Вернулся скоро, с видом побитой собаки.
На лице Асият не было злорадства, одна только жалость. Она окликнула детей, повернула на грунтовую дорогу и пошла за своими сыновьями, твёрдо ступая по камням стройными ногами в модных туфлях на высоких каблуках.
Мужчина, заслонившись рукой от жаркого полуденного солнца, смотрел им вслед до поворота. Никто не оглянулся.
Катя отошла от окна, легла на кровать, закрыла глаза и прислушалась в своему сердцу: оно болело впервые в жизни.
Скоро настала и её очередь покинуть медицинское пристанище. На костылях больная уже стояла прочно, но гипс снимать оказалось рано, добираться в таком виде домой трудно, а денег на гостиницу и обеды в столовой не напасёшься. Придётся Володе, о котором она в последнее время совсем перестала вспоминать, приехать за нею.
– Должны же на верфи войти в положение? – делилась она соображениями с Ольгой.
– Не бери в голову! – воскликнула библиотекарша (они уже давно перешли на «ты»), поживёшь у меня сколько надо. Квартира отдельная, со всеми удобствами, первый этаж, осень у нас красивая, солнечная, долечишься, потом отчалишь восвояси.
Неожиданно для себя Катя согласилась сразу и попросила подругу позвонить мужу, та с радостью помчалась на переговорную. Слышно, как всегда, было плохо, Володя кричал в трубку:
– Кто? Библиотекарь?! Что случилось? Ничего? Как у жены дела? Скоро снимут гипс?
– Скоро. Но после больницы она у меня поживёт, ходит ещё плохо, ванны назначили, мацестинские, у нас же в Хосте своя природная мацеста, кости замечательно лечит. Тут тепло, воздух морской, такая благодать – скорей поправится.
– Ладно, я переведу деньги на жизнь и на билет, – пообещал супруг, расстроенный продлением разлуки.
Светлая Олина комнатка, обставленная скудно, блистала избыточным порядком и чистотой. В ней явно обитал дух одиночества. Катя ковыляла вдоль стен, украшенных копиями картин французских художников и снимками Сочи, по бедности наклеенными липкой лентой прямо на обои.
– Ты говорила, что жила с мамой, – сказала гостья.
– Да. Она умерла позапрошлым летом.
– Здесь нет ни одной её фотографии.
– Я её не любила.
– Правда? – оживилась Катя. – А я уже думала, что единственная такая уродка.
– Это что, – сказала подруга, – я и Бога не люблю.
Вопрошавшая оторопела: не верить – это понятно, но не любить? Как-то уж очень круто.
– За что?
– Придумал нас, позабыв объяснить – зачем.
– А… Тоже верно, – согласилась Катя.
Женщины дружно, немного грустно улыбнулись, уже привычно узнавая своё тождество. Оно очень облегчало им совместное существование. Что хорошо было одной, то устраивало другую. Ложились спать и просыпались рано, завтракали легко, ужинали плотно, любили котлеты и тушёные овощи, компот из яблок и абрикосовое варенье. Ольга покупала продукты, убиралась и мыла посуду, Катя готовила, сидя на табуретке. Сначала библиотекарша не соглашалась брать деньги, которые прислал Володя, но потом махнула рукой – какие варианты?
