Прежде, когда я ещё достаточно бодро передвигалась и сама готовила себе диетический завтрак из гречневых хлопьев на воде, а потом ела по-быстрому, стараясь не звякать ложкой, форма утреннего приветствия выглядела жёстче:
– Уже ешь? – спрашивала девочка. – Ну и обжора.
У меня саркопения, потеря мышечной массы, болезнь, в основном сопровождающая старость. Чтобы сохранить вес, приходится трапезничать чаще. Не раз объясняла это дочери, но она слышит только себя.
Однажды я не выдержала: – Почему ты такая злая? – Если не будет злых, как узнать добрых? Логично.
С дочерью мне не повезло.
Когда всё позади, сетовать поздно, это ведь я Леночку вырастила. Характер всегда уходит в детство, поэтому оглядываюсь назад.
Студентка пединститута, вуза исключительно девчачьего, воспитанная в образцовой советской семье, на целомудренной классической литературе, где измену Анны Карениной выдавали лишь странно блестевшие глаза, я до замужества понятия не имела о деталях интимных отношений между мужчиной и женщиной и родила-то, можно сказать, случайно. По нравам середины прошлого века, тема зачатия считалась неприличной, а такое слово, как «презерватив», не произносилось вслух даже в аптеке. В кассе выбивался трехкопеечный чек, и фармацевт, всё понимая без слов, на краю прилавка, скрытно от глаз других посетителей, заворачивала в обрывок газеты невзрачный бумажный квадратик со штампом «Изделие № 2». Покупку полагалось делать мужчине.
Мой молодой супруг, художник, подобной чепухой не озадачивался. Для человека, поглощённого творчеством, профессия важнее даже основного инстинкта, к тому же природный ум и фундаментальное образование обычно подавляют животное начало и стремление к продолжению рода. Муж считал любовью желание находиться возле женщины, которая доставляет удовольствие глазам, вызывает прилив энергии и желание подпрыгнуть как можно выше. Что от любви рождаются дети, он знал, но когда я сообщила ему о беременности, заинтересовался не сильно и буднично спросил:
– Может, аборт?
Аборты тогда делали без наркоза.
– Ещё чего!
– Ну, как хочешь, – согласился он. – А зачем ты чистишь огурцы?
Я как раз готовила салат.
– Шкурка жёсткая.
– Шкурка зелёная, – уточнил художник, – а твои пальцы прозрачные, розовые на просвет и блестят от воды.
И он стал целовать мне руки, а я поняла, что муж на всё смотрит иначе и видит другое, важное для красоты мира, в котором мы живём. Остальное суета. Так появилась на свет Леночка.
Что с ней делать, я не знала и отдала на откуп свекрови, женщине правильной, без лишних сантиментов, носившей в юности красную косынку и окончившей рабфак. Однажды я увидела, как свекровь ударила моего ребёнка по губам, и оторопела. Мне открылся скрытый ритм нашей жизни, в большинстве своём незамечаемый.
Когда мои родители ссорились, отец кричал:
– Я задыхаюсь!
– Так уходи! – кричала мать.
– Давно бы ушёл! Девочку на съедение тебе боюсь оставить!
– Хочу к папе, – хныкала я, пытаясь вырвать свою руку из маминой.
– Ах ты, маленькая тварь, – говорила мама и больно била меня по губам. К таким приёмам она прибегала часто, особенно когда стремилась доказать весь ужас какого-нибудь детского проступка, на самом деле ничтожного.
И вот теперь свекровь.
Мне надо было в ту же секунду схватить Леночку в охапку и бежать. Но куда? Мы с мужем жили в десятиметровой комнате в коммуналке, поглощённые друг другом, делами, учёбой. И я промолчала.
Да и потом мы не слишком ретиво за ребёнком приглядывали и мало что запрещали. Переизбыток родительской любви такое же зло, как и её недостаток, если не большее. Обожаемым детям недостаёт смелости и устойчивости, привычка к защите и покровительству, которые всегда наготове, делает их уязвимыми. Дочь этой участи избежала, имела характер независимый, отличалась упорством и трудолюбием.
До некоторых пор я считала, что строгое воспитание пошло ей на пользу, позабыв простую истину: за всё нужно платить. Когда, кому и сколько – не нам решать. Миром правят законы, о которых можно только догадываться. Порой лишь интуиция подсказывает, что процесс пошёл. Я плачу давно и конца этому не видно.
