Жизнь и ее мелочи полностью

Терлецкий позвонил в тот же вечер, пригласил Иву на экскурсию по Мосфильму, и она охотно бродила с ним по павильонам, с упоением слушая избитые байки. А он любовался её милой непосредственностью, порой граничащей с глупостью, которая с лихвой возмещалась живостью реакции и сообразительностью. От ужина в ресторане Ива отказалось, и он отвёз новую знакомую домой на своей машине. Поцеловал руку, протянутую издалека, чтобы не рассчитывал на большее. Понял: в постель эта девочка не пойдёт, такую надо брать с потрохами или оставить в покое.

Чтобы продлить общение, сказал:

– Красивые пальцы. А это что?

– Бриллиант.

Терлецкий заиграл ноздрями: крупноват камень для девушки, миллионник.

– Не боитесь? Ограбят, убьют.

Она смущённо улыбнулась:

– Все думают – стекляшка, раз такой большой. Папа подарил, в рулетку выиграл. Очень любил маму, когда её не стало, жизнь показалось ему пустой и ненужной, близких у нас нет, он начал пить, ходить в казино. Папе везло. Квартиру в центре купил и машину тоже, а умер от сердечного приступа.

Ничего себе вариант, подумал режиссёр. Девушка, которая его зацепила, не охотница за чужими деньгами и вдобавок без шлейфа родственников, с которыми надо выстраивать отношения. Вот уж повезло, так повезло! Не по годам опытный, он твёрдо знал, что фарт упускать нельзя.

Дочь считает, что я плохая мать. Ну, да, моталась по свету за мужем, ездила с ним на утиную охоту, научившись стрелять из двустволки, сопровождала на выставки, презентации, юбилеи – его, такого знаменитого, куда только ни приглашали. Он сидел в международных жюри, надев маску строгого учителя, а на самом деле, приспустив веки, продолжал витать в своих художественных грёзах. В гостинице, ночами, вместо того, чтобы исполнять супружеский долг, увлечённо делал наброски впечатливших его лиц, но засыпая, тесно обнимал моё тело, словно хотел восполнить потраченную энергию. Если я вставала в туалет, он нетерпеливо ждал возвращения, чтобы ухватиться за меня сильнее прежнего.

Я уже думала, не пьёт ли он незримо мою кровь? Но это писатели по натуре вампиры, а он художник, и от вампира в нём нет ничего: невысокий, изящный, с лицом херувима и розовыми пятнами вместо бровей. Этой внешности не соответствовали лишь злые глаза медвежонка. Однажды, резвясь, я решила проверить реакцию и дала ему, сладкоежке, банку сгущёнки, продырявленную с двух сторон. И правда, схватил, зачмокал, засопел, но глаза не подобрели, он их просто закрыл – маленькие колючие точки.

Муж питал слабость к бархатным пиджакам и дорогой парфюмерии, но был неряшлив – мятый шарф, обшлага в краске, длинные волнистые волосы урезонивал пятернёй, потому выглядел непричёсанным раньше, чем на это пришла мода. Не помнил, что ел, а когда стоял за мольбертом, напрочь забывал, который час. Его время текло иначе.

Был ли он красив? Не думаю. Меня завораживал талант. Я любила приходить в студию, любила эту обстановку вне общего мира и суеты, даже к мало приятному запаху льняного масла и растворителей относилась терпимо. Чтобы не тревожить тишину и не смущать позирующих, часами сидела неподвижно среди занавешенных грязными тряпками ещё неоконченных полотен и других, по какой-то причине отставленных до лучших времён, а может, навсегда. Особенно притягивало одно: крупная полная женщина снимает с себя кружевное белье, за нею из темного угла, сложив на груди холёные, тронутые подагрой руки, презрительно и одновременно сладострастно, наблюдает длиннобородый старик. В чём смысл, я догадаться не могла, а вопросов тут задавать не полагалось. Эту картину муж писал давно, то бросая, то возвращаясь, и всё не мог – или не хотел – закончить.

Также он упорно отказывался писать меня.

– Ну, почему, почему? – спросила я сердито.