Ива ещё потолкалась среди гостей, боль не проходила. С трудом поднялась на второй этаж, в спальню, собираясь прилечь. Через тонкую занавеску увидела, как муж и кривоногая в бусах отделились от компании, завернули за угол дома и остановились прямо под окном – избитый киношный приём, подсмотренный в жизни. Стали слышны голоса.
– Я же просил, никогда не надевать их при жене! – сдерживая негодование, говорил Сергей.
Судя по интонации, блондинка скорчила рожицу:
– Они подходили к новому платью. Слушай, это такая давность. Я и думать забыла.
Терлецкий совсем разозлился: – Так вспомни!
– Зачем? Мы так редко встречаемся.
– Работы много. В понедельник позвоню, может, вечером заеду.
Иве показалось, что её мозг сейчас взорвётся. Она бросилась к комоду и достала пистолет. Отодвинув тюль, почти не целясь, нажала на спусковой крючок. Раздался громкий хлопок. Терлецкий резко вскинул голову, посмотрел вверх и стал медленно оседать на землю.
Ива в ужасе отшатнулась от окна, попятилась и прямо в туфлях упала навзничь на широкую кровать, поверх шёлкового покрывала, которым очень дорожила. В висках стучало: убила, убила мужа, любимого, незаменимого. Идиотка. Психичка. Меня посадят. Хорошо, что дети взрослые. Да, дети, они не простят. О, Господи, что я наделала!
Снизу доносились крики, возбуждённые голоса, потом сирена «Скорой». Сейчас за нею придут полицейские. Она лежала долго. Когда на лестнице послышались шаги, приставила пистолет к виску и задержала дыхание. Дверь открылась – на пороге стоял Сергей. Вид у него был растерзанный: галстук висел сбоку, ворот рубашки разорван. Он лёг рядом с женой, забрал пистолет и швырнул на пол.
– Где ты взяла эту киношную бутафорию? И не смотри на меня, как на призрак.
Ива всхлипнула:
– Ты не ранен? Ничего не соображаю…
– Врач сказал – банальный случай. Я резко крутанул шеей, и тугой воротничок пережал сонную артерию. Сознание тю-тю. Теперь в порядке. Чего ты плачешь, дурёха? – Он повернулся и поцеловал жену в мокрые губы. – Неужели так любишь меня, что могла бы убить? Я тебя обожаю.
Ива слышала его частое дыхание, совсем близко видела лицо и это довольное выражение собственника, которое появлялось, когда он смотрел на неё с любовью. Сердечная боль ушла, вернулись мысли: «Иго моё сладко, и бремя моё легко». Дались мне эти бусы! Забыть.
