Когда я устаю и делаю перерывы в своей маниакальной потребности сочинять тексты, образуется уйма свободного времени. Давно заметила, что важные для жизни вещи появляются тогда, когда уже не нужны, а то и обременительны: большая квартира, банковский счёт, которым надо управлять, популярность. Теперь вот ещё и время. Здоровым и молодым его жутко не хватает, а тут хоть открывай лавку по продаже.
То, что в старости от свободного времени мало проку, обнаружилось довольно скоро. Забот по дому у меня нет, и я раскладываю в компьютере пасьянс – за этим азартным занятием время свёртывается со страшной скоростью. Времени жаль, но мне всё равно некуда его девать, а пустое – оно превращается в пытку, будто стоишь в бесконечной очереди за смертью.
О смерти я думаю не реже, чем о любви и счастье, особенно теперь, когда немощь терзает тело без церемоний. Голова кружится и уши закладывает, словно мне лучше ничего не слышать, особенно её шагов. Когда она придёт и какая будет, неизвестно. А ведь придёт, не споткнётся и не опоздает. Смерть… Единственная хозяйка всего. Мы здесь лишь гости, возомнившие себя собственниками.
Живём мелочно, сиюминутными страстями, запамятовав, что не вечны. «Мертвыми устами произносим мертвые слова, от которых отлетел дух», писал Бердяев. С детства знаем, что умрём: уходят дедушка с бабушкой, соседи, знакомые, близкие, пачками гибнут герои кинофильмов, рядом с каждым поселением отведено место для усопших. Всё знаем, всё понимаем, но чтобы верить? Часто наблюдаю, как мои сверстники заботливо готовят себе удобства впрок, словно их жизнь не заканчивается, а только начинается – позиция, имеющая право на оправдание, в основе её страх.
Смерть – вершина несправедливости. Семя смерти мы носим в себе с рождения. Это не я сказала, а основатель неодарвинизма. Но наука и религия сильно расходятся в представлениях о грядущем. Спрашиваю знакомого архимандрита Дионисия, настоятеля Андроникова монастыря:
– В Судный день все умершие воскреснут. И атеисты?
– Неверующие останутся лежать во тьме.
Объяснениями религия себя не утруждает. Выходит, если преступник покаялся и перекрестился, ему открыта дорога в царствие божие, как в песне атаману Кудеяру. А атеисты что, хуже преступников? А до-христиане чем виноваты? Я уже не говорю о представителях других конфессий.
Всякая вера держится на наивном доверии к текстам священных книг и отсутствии ответов. Прав – не прав, что есть любовь, почему жить так мучительно, а хочется? Одному боль, другому – отрада, мне интересно, а тебе по фигу. Окончательно понять бытие нельзя, допускаю, что вера – единственная реальность, а всё остальное вокруг рождено нашим сознанием.
Но мои измышления отцу Дионисию интересны мало. На литургии и причастия с некоторых пор я ходить перестала, значит – неверующая и потому не воскресну. Это нормально. О конце думаю даже с некоторым интересом, примеряю на себя отпевание, кремацию, разговоры на поминках, но это всё какие-то олитературенные мысли. Персонаж – не я.
Ну, а если за порогом нас, и правда, ждёт иная форма существования, что я, суетная тварь, заслужила? Хоть и не праведница, но никого не убивала, не предавала, даже не обманывала без нужды и достаточно страдала
Какой чепухой наполнено свободное время. Но голова не может быть пустой, она варит кашу без остановки. Случаются полезные блюда, от иных хочешь отмахнуться, да не получается. Самой назойливой выглядит мысль о потерях. Что-то определялось свыше, но многое зависело от меня. Сколько монбланов могла покорить, сколько восторгов испытать, но страсти увязли в обыденности. Жизнь, моя единственная жизнь, прошла буднично.
