Тут я должна отвлечься и описать свою первую встречу с NAMI. Она проходила в Вашингтоне с участием клиентов и профессионалов в области психического здоровья и просто сотрудников организации. Председатель объявил о начале собрания и предложил всем сесть за стол и представиться. За большим овальным столом сидели около двадцати человек, так что моя очередь наступила лишь через несколько минут. Все говорили: «Я такой-то такой-то. У меня пограничное расстройство личности», «Я такой-то такой-то. Я лежал в психиатрической клинике», «Я такой-то такой-то. Моя дочь много раз пыталась покончить с собой», «Я такой-то такой-то. Я эксперт по шизофрении» и так далее.
Я слушала эти краткие представления, и моя тревога росла. В моей голове мелькали мысли «Кто я?» и «Что я скажу, когда наступит моя очередь?» Мне захотелось рассказать все прямо там. В конце концов, более понимающую аудиторию нужно было еще поискать. Но я не готовилась и потому решила, что это неподходящий момент. «Я Марша Линехан, – сказала я. – Работаю в Вашингтонском университете, я психотерапевт и исследователь, работаю с людьми, склонными к суициду». Все было позади. Но пропасть между моим публичным «я» и личным «я» поразила меня.
Когда я предложила Элин вступить в эту группу, она сказала: «Я не могу сотрудничать с NAMI, Марша. Я не могу работать в сфере психического здоровья, потому что никогда не смогу объяснить им, почему я это делаю. Я же не могу рассказать им о тебе, Марша».
Неожиданно я поняла, что причиняла страдания Элин все эти годы и даже не замечала этого. Она испытывала чувство вины из-за того, что это произошло со мной, а не с ней. Я не раз разговаривала с сестрами людей с пограничным расстройством личности и знала, что их травма может быть очень серьезной. Никто не обращает внимания на их тяжелое положение. Кому-то из специалистов следовало бы написать книгу на эту тему.
Так я решила, что пришло время поделиться моей историей. Я не хотела умереть трусихой.
Реакция моих братьев была неоднозначной. Марстон был непреклонен. «Ты не трусиха, Марша», – сказал он. Марстон очень любит и защищает меня, и я это очень ценю. Мой младший брат, Майк, занял противоположную позицию. «Послушай, Марша, если ты собираешься сделать это, играй по-крупному, – сказал он. – Будет ужасно, если ты расскажешь о своей жизни и…» Я закончила фразу за него: «Никто не заметит? Да, это будет тяжело». Элин просто сказала: «Марша, решать тебе. Делай то, что считаешь нужным».
Мне оставалось решить, где и как провести выступление. Идеальным местом для этого был Институт жизни, психиатрическое учреждение, где я провела два года своей юности, место, где ад поглотил меня.
Это было бы завершением.
Я приезжала в институт несколькими годами ранее, чтобы выступить с лекцией – стандартной презентацией ДПТ. У нас было свободное время, поэтому я попросила организатора показать мне их подразделение ДПТ. Конечно, он ничего не знал о моей истории и мотивах. «Оно расположено в отделении “Томпсон”», – ответил он (возможно, вы помните, что именно там я провела бо́льшую часть времени в клинике).
К нам присоединилась моя подруга, с которой мы познакомились здесь, в Институте жизни, Себерн Фишер. Мы собирались навестить отделение, в котором оказались в аду много лет назад. Я не знала, как отреагирую. Вдруг это будет невероятно тяжело в эмоциональном плане? Или я останусь равнодушной?
Мои отношения с собственным прошлым таковы: мне кажется, будто кто-то другой прошел через ад, и мне очень жаль этого человека. Очень грустно осознавать, что кто-то прошел через то же, что и я. Сейчас я совсем другой человек, чем была тогда.
Во время этой «экскурсии» происходящее казалось нереальным, словно в кино, как будто это происходит с кем-то другим. В какой-то момент мы подошли к изолятору в «Томпсон II». Я заглянула внутрь. Сколько раз я была в этой маленькой комнатке со стулом и столом, под постоянным присмотром медсестры. Изолятор должен был стать наказанием, но для меня он был убежищем от самой себя, хотя я там много раз прыгала со стола, с размаху ударяясь головой об пол.
Теперь я стояла там, где обычно стояла Себерн, когда болтала со мной, пока я сидела на маленькой койке, и иногда выдыхала сигаретный дым мне в рот. Это воспоминание было фактическим, не эмоциональным. Я спросила, можно ли мне сделать фотографию. Я понимаю, что это странно, но мне здесь понравилось. Теперь изолятор был переделан в кабинет с большими окнами. В нем стало гораздо светлее, чем раньше.
В начале 2011 года я написала электронное письмо Дэвиду Толину (я упоминала о нем в первой главе), в котором сообщила, что хотела бы выступить с большой презентацией о происхождении ДПТ в институте. «Это возможно?» – спросила я. Дэвид ответил: «Да». На самом деле это звучало скорее как «Да! Пожалуйста!»