В воскресенье 19-го числа Лавкрафт отправился в Филадельфию - Соня настояла на оплате этой экскурсии, видимо, в качестве вознаграждения за согласие возвратиться в "чумную зону", - где остался до вечера понедельника, более тщательно, чем в 1924 г., осмотрев долину Виссахикон, а также увидеть Джерментаун и Фэйрмаунт-парк. Вернувшись в Нью-Йорк, 23-го числа он отправился на встречу "шайки" у Лонга, во время которой произошли два необычных события: он вместе с другими Калемами слушал по радио бой Демпси-Танни - и он встретился с Говардом Уолфом, другом Керка, который был репортером "Akron Beacon Journal". Лавкрафт, похоже, решил, что это всего лишь светский визит, и позднее с изумлением обнаружил, что Уолф написал статью о встрече (и в частности о нем самом) для колонки под названием "Variety", которую вел Уолф. Эта статья - одна из первых (а, возможно, самая первая) статья о Лавкрафте, напечатанная не в самиздате и вне сферы фантастической прозы; таким образом, очень неудачно, что нам неизвестна точная дата ее появления. Мне удалось получить только вырезку с ней - похоже, она увидела свет весной 1927 г.
Уолф, представляя Лавкрафта как "все еще "неоткрытого" автора страшных рассказов, чьи работы выдерживают сравнение с любыми, созданными в этой сфере", отмечает, что они с Лавкрафтом проговорили о мистической литературе весь вечер напролет. Далее он пишет, что за прошедшие несколько месяцев прочел множество старых номеров "Weird Tales", все более и более впечатлясь творчеством Лавкрафта. Он заключает пророчески: "Этот человек никогда не относил свои рассказы книгоиздателям, сказали мне. Читатели, пользуясь шансом, советуют убедить его собрать свои рассказы и предложить их для публикации. Любая книга, под чьей обложкой они будут собраны вместе, станет важнейшим и, вероятно, популярным произведением". Ни Уолф, ни Лавкрафта не могли и заподозрить, сколько времени пройдет, прежде чем это пророчество воплотиться в жизнь.
Лавкрафт оставался в Нью-Йорке до субботы 25-го, когда он отправился домой на автобусе. Судя по его письма к тетям, это были довольно приятные две недели, наполненные осмотрами достопримечательностей и встречами с друзьями, которые были его единственным спасением в годы жизни в мегаполисе. И Лавкрафт, и Соня, должно быть, прекрасно осознавали, что с его стороны это был всего лишь визит вежливости.
В конце октября Лавкрафт вместе с Энни Гэмвелл совершил новую поездку - на этот раз не так далеко от дома. По сути, это было ничто иное, как его первый визит на родину предков в Фостере с 1908 г. Изумительно приятно читать рассказ Лавкрафта об этой поездке - он не только заново проникся природной красотой сельской Новой Англии, которую он всегда с нежностью хранил в памяти, но и восстановил связи с членами семьи, которые по-прежнему чтили память Уиппла Филлипса: "Определенно, я припал к родовым истокам сильнее, чем мне когда-либо доводилось на моей памяти; и с тех пор не могу ни о чем больше думать! Я был напитан и пронизан жизненными силами своего природного бытия и заново окрещен в купели настроения, атмосферы и духа стойких новоанглийских прародителей".
То, что Лавкрафт действительно "ни о чем больше не думал", ясно по его следующей работе, рассказу "Серебряный Ключ" [The Silver Key], предположительно, написанной в начале ноября. В этом рассказе Рэндольфу Картеру - возрожденному после "Неименуемого" (1923) - уже тридцать лет; он "потерял ключ от врат сновидений" и, как следствие, пытается примириться с реальным миром, который, однако, находит невыносимо скучным и эстетически непривлекательным. Перепробовав все литературные и материальные новшества, он однажды находит ключ к спасению - точнее, находит на чердаке серебряный ключ. На машине вдоль по "достопамятному старинному тракту" он возвращается в деревенский уголок Новой Англии, где провел детство, и неким волшебным (и благоразумно неописанным способом) снова превращается в девятилетнего мальчика. Сидя за ужином вместе со своей тетей Мартой, дядей Крисом и их работником Бениджей Кори, Картер обнаруживает, что совершенно счастлив, отказавшись от нудных сложностей взрослой жизни ради вечного чуда детства.
